– Знаю.

– Я хочу помочь.

– И я хочу. Иногда лучшее, что мы можем сделать, – это позаботиться о самих себе.

Я по опыту знал, что сон и еда могут смягчить удар в случае трагедии.

Он посмотрел на меня холодно. Мы с ним и Луной вышли из их дома. На улице небо слабо подсвечивали зеленые всполохи северного сияния. Он спросил:

– Как она? И не ври мне.

Я могу упрощать, но никогда не вру детям. Похоже, он даже на упрощение не был настроен, так что, шагая между темными и молчащими домами, я прошептал:

– Не знаю. На асфиктическую пневмонию не похоже, так что, наверное, какой-то грибок. У тебя два раза был кокцидиомикоз. Это серьезно, но… ну, посмотрим.

– Это точно? – спросил он тоже шепотом.

– Пока нет.

– Это может ее убить?

– Не исключено. Но ты выжил. Дважды. У меня он тоже несколько раз был. Скоро узнаем.

– Почему я должен был уйти?

– Чтобы поспать в тишине. Нет смысла всем не спать всю ночь.

– А ты не будешь спать всю ночь?

– Если смогу помочь, то не буду.

– А что ты можешь сделать?

– Побыть с твоими родителями. Или приготовить медикам сэндвичи. Сбегать за кем-то или за чем-то, если понадобится.

«И смогу увидеть, жива ли моя малышка».

– Если она будет умирать, ты за мной придешь?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Да.

Он не отвел взгляда.

– Я буду спать одетым, чтобы можно было сразу идти.

Когда я вернулся, Снежка кашляла: визгливым лающим кашлем, вырывавшимся из легких сквозь мокроту и жидкость – и ее личико было красным от напряжения. Красный – хороший цвет. Синий говорил бы о низким уровне кислорода в крови, желтый – о желтухе, серый – о близком конце (три моих младенца умерли. Я немного разобрался в медицине).

Индира сидела, держа Снежку на руках. Блас сидел рядом, пристально наблюдая за малышкой. Бек сгорбился на скамейке. Я сел рядом с ним.

– У нее жар, и температура поднимается, – сказал Блас. – Второй медик пошел за льдом.

Мы по очереди обтирали малышку холодной водой. Кашель усиливался, и она стала бледненькой. Я принес кислородный баллон. Блас подозревал грибок или вирус, но без старой техники не мог определить точнее. Он сделал ей укол антибиотика и противогрибкового средства. У нее начался отек легких.

Индира уставилась в пол, не видя, не реагируя, ссутулив плечи. Подавленная, виноватая. Я знал, о чем она думает: что должна была заметить болезнь раньше, кормить Снежку лучше, одевать теплее, купать осторожнее, вообще не должна была уступать послеродовой депрессии, была плохой матерью. Индира такая: чувствует себя ответственной даже за то, чего вообще сделать не могла бы.

Был ли Бек хорошим отцом? Не очень. Надо ли мне было чаще их навещать? Я мог бы найти время. Оградило бы это ее от микроорганизмов? Нет. Но если бы мы могли сделать еще что-то, если бы существовал способ уберечь малышей от кашля и сыпи, от голода и травм, от ошибок и заблуждений, мы это сделали бы.

Я решил, что в ближайшее время напишу об этом песню – серьезную песню, а не что-то легенькое для детишек. Что-то отражающее боль души, прожившей на день больше, чем надо, и познавшей беду – самую ужасную беду, ту, которую нельзя предотвратить. Песню, которая заставит слушателей плакать, которая заставит плакать меня, когда я буду ее петь, и которую нельзя будет не петь, потому что молчать еще больнее.

Мы не плакали – сидели и молчали. Сильвия пришла и приготовила чай. Она принесла корзину плодов, но я есть не захотел. Они заставят меня почувствовать себя лучше, а я не хочу чувствовать себя лучше.