Я обычно съедаю два плода бамбука: один – рано утром, а второй ближе к вечеру. Если есть больше – я становлюсь легкомысленной, если меньше – то заторможенной. У меня оставались сомнения, но я съела синий плод и немного выждала. Он оказался чуть горьковатым, но в основном безвкусным. До вечера ничего не происходило.

На заходе Света мы с мужем пошли в Дом Собраний на посмертную выставку работ Гарри. По дороге туда город казался мне интереснее, четче. Я обратила внимание на дорожки, протоптанные снующими между домами фиппокотами, и низко расположенные смазанные отпечатки ладоней на дверях тех домов, где жили дети. Над головами у нас ветки бамбука были расположены так, чтобы захватывать максимальное количество солнечного света, а длина их листьев-мутовок постепенно уменьшалась, образуя эффективные конусы. Наверное, Джерси смогла бы составить уравнение.

Когда мы пришли, я стала замечать нечто новое в отношении людей – кто обращает внимание на кого или на что: на детей, угощение или сами экспонаты. Люди расположились закономерно, словно группировки в стае мотыльков: клики, возрастные группы, рабочие команды… некоторые враждебно настроены друг против друга… И когда я вошла, все посмотрели на меня, словно мне известно все, что им хотелось бы скрыть. А хорошо было бы!

Сейчас в Дом Собраний кроме главного здания входят еще два поменьше, и их соединяют широкие арочные переходы. Роза продуманно распределила произведения Гарри на столах перед эркерами, где освещение было самым хорошим. В главном зале она собрала предметы обихода.

Я притворилась, будто рассматриваю его работы, надеясь тем самым замаскировать попытку подслушать разговоры, но на самом деле, несмотря на все планы, я действительно смотрела – и видела то, чего никогда раньше не замечала. Шерсть у резного кота напоминала текстуру камней и кирпичей дома. На квадратной керамической шкатулке с глазурью танцевали стекловары и миряне – и я поняла, что узор, идущий по краю, – это их кружащие шаги. Я даже танец опознала. При виде резной крышки ночного горшка я засмеялась в голос, вот только никто не был настроен на смех, так что все выглядели недовольными.

– Присмотритесь к узору, – объяснила я. На первый взгляд это было похоже на сложное сочетание линий в мозаике стекловаров, однако небольшие различия в высоте определенных участков узора составляли небольшое низенькое растение. – Это же растение-кака! – добавила я. – Спрятанное. – Любопытствующие посмотрели – и впервые тоже это увидели, и кое-кто посмеялся. Я указала на другие предметы: – Вальс-квадрат. Домовый кот.

Постепенно улыбок стало больше.

– Гарри был хорошим человеком, – громко сказала я, поняв, что если продолжу говорить, то смогу продвинуть свое расследование. – Мне его будет не хватать. Мне будет не хватать его искусства. – Я указала на белый кубок. – Как мне жаль, что я ничем ему не помогла. Жаль, что я не знала.

У меня на глаза навернулись слезы. Это меня удивило. И тут я поняла, что плод разумности подействовал. Неужели, став сообразительнее, я стала не такой холодной?

Моя откровенность подействовала на собравшихся. Они заговорили о том, что делали в тот день и что могли бы сделать. У меня получалось слушать два и даже три разговора одновременно – и запоминать услышанное. Я исключила шестьдесят человек. И я превратила этот вечер в подлинную дань Гарри и дала ткани Мира возможность немного зажить… Но когда я найду убийцу, прореха станет даже больше.

И теперь, вернувшись к себе в кабинет, я изучала пособие по криминалистике. Обычно убийцы разделяются на две группы. Первая убивает в порыве страсти – например, при ссоре с любимым – и обычно больше преступлений не совершает.