Я хихикнула, и Тодд радостно произнес:

— Согласись, что тебе все-таки понравилась моя шутка.

— Нет. Нисколько. На самом деле я думала о том, как ты изменился. Несмотря на свое зубоскальство, ты стареешь.

Его брови взлетели.

— Разрешите спросить, что заставляет вас так думать? — спросил он галантно.

— Я вспомнила о нашем медовом месяце, о Париже, о фонтане на площади Святого Михаила с каменными дельфинами. Да, ты становишься старым и скучным.

Поколебавшись секунду, он проговорил:

— Ты говоришь черт знает что… — И вдруг он оказался в фонтане, обдав меня брызгами. — Иди сюда, — и он протянул ко мне руки. — Иди, любовь моя.

— Но мое платье, — запротестовала я, смеясь.

— Баффи Энн. Уж кто стареет — так это ты!

— Тогда в Париже на мне не было платья стоимостью три тысячи долларов.

И все же я решилась броситься в фонтан. Мои слезы смешались с волшебными брызгами, и Тодд крепок обнял меня, словно в его руках была сама жизнь.

20

Я распаковывала вещи, довольная тем, что наконец мы вернулись домой. Прошло всего три дня, но за это короткое время я поняла, как счастлива. Я вытащила флакон духов от Сюзанны, поставила их на свой туалетный столик и вспомнила о ее подружке Поппи, у которой тоже был такой флакон. Мне не давала покоя мысль, что сталось с этой девочкой из Кентукки после того, как она покинула дом Сюзанны.

* * *

Поппи вернулась в мотель «Большая волна» и увидела, что Герман лежит на кровати и, потея, сам себя ласкает.

— Какого черта ты тут делаешь, мальчик с куриными мозгами? — Он робко улыбнулся. — Ты думаешь, я притащила тебя на себе в Лас-Вегас для того, чтобы ты тут валялся, как мешок с дерьмом, и играл сам с собой?

— А чем мне еще заниматься? Ты же сама сказала, чтобы я не уходил из комнаты.

— Я говорила тебе тысячу раз: когда меня нет, ты должен заниматься, репетировать. Постоянно. Чтобы всегда быть в форме.

— Я репетировал, Поппи. Как ты велела. Постоянно, неделями.

— Неужели? Хорошо, в среду вечером, ты выступаешь. Это твой первый поганый концерт в большом городе, и желательно тебе спеть хорошо, потому что мне надоело возиться с никчемным идиотом, который не отличает своего члена от своей задницы и не находит ничего лучшего, как валяться в постели и играть со своей штучкой.

— Я действительно буду петь? Я получил приглашение? Самое настоящее?

— Да, придурок. В «Серебряной жиле».

— Клево. Как тебе это удалось, Поппи?

— О Боже! Меня когда-нибудь стошнит от тебя. Да уж порядочно покрутилась, кретин. Теперь слушай внимательно. Завтра утром ты отправишься в Эль-Пасо.

— Зачем?

— Чтобы кое-кому оказать услугу. Ты окажешь услугу — тогда и тебе ответят тем же. Заберешь пакет и привезешь сюда.

— А ты не поедешь со мной?

— Нет, не могу. У меня дела. Ведь тебе хочется выступить в среду?

Он кивнул.

— Тогда сделаешь, как я тебе сказала, и не потеряй посылку. Если потеряешь, лучше не показывайся мне на глаза. Кстати, теперь тебя будут звать Бо Бофор.

Он удивленно взглянул на нее.

— Почему?

— Потому что оно благозвучнее, чем Герман Бофор, идиот!

— А, понятно, — добродушно согласился он. — Бо Бофор… Мне нравится, Поппи.

— О Господи, какое достижение!

— Ну и воняет же от тебя сегодня!

— Я всю ночь просидел за рулем, чтобы пригнать свой пикап из Эль-Пасо.