Несколько секунд Мадлен боролась с удушьем. На этот раз приходилось признать: соперница положила ее на обе лопатки. Да еще ехидничала, выражая сочувствие. Как же настрадалась Франсуаза, прежде чем прийти к этому ужасному решению! Потерять уважение к себе для человека ее склада было страшнее, чем потерять уважение к окружающим. Ну, а он? Неужели он не почувствовал, что для нее может стать катастрофой то, что для другой девушки прошло бы бесследно. Впрочем, на что ему такая щепетильность? С его-то острыми зубами? С его волчьим аппетитом к жизни. Как у Кароль. И Франсуаза попала в этот зверинец! Так стоит ли удивляться, что ее там унизили, оскорбили, осквернили!

Солнце уже скрылась за домами в глубине сада. Стало прохладнее. После долгого молчания Кароль, с любопытством наблюдавшая за золовкой, сказала:

— Я не советую вам относиться к Франсуазе чересчур снисходительно — вы окажете ей плохую услугу.

— А я вам не советую быть с нею суровой — это может снова вызвать у нее приступ отчаяния. И уж тогда она не промахнется!

— О какой суровости вы говорите? Если она не хочет никого видеть, передайте ей, что я все устрою и отец ни о чем не догадается. Чем меньше она будет волноваться, тем скорее поправится. Когда вы ее увидите?

— Сегодня. Я получила разрешение ночевать в ее палате.

Кароль наклонила голову в знак того, что признает себя побежденной.

— Она действительно вас любит!

— Я хотела бы взять кое-что из ее вещей.

— Пожалуйста.

Обе поднялись с дивана. Выходя из гостиной, Кароль посторонилась, пропуская золовку. «Странно, — думала Мадлен, — но я не могу по-настоящему ненавидеть эту женщину. Каждый раз, как я обрушиваюсь на нее с самыми страшными обвинениями, она чем-нибудь обезоруживает меня. Может быть, дело в ее красоте? Нет, скорее в той откровенности, с которой она добивается своего. А может быть, и в предчувствии, что не так долго ей, Кароль, осталось быть счастливой». Мадлен пошла по коридору и толкнула дверь в комнату Франсуазы. Все было в полном порядке — мебель, книги, тетради. Тишина комнаты, ее нежилая пустота производили тягостное впечатление. Мадлен открыла шкаф, где на вешалке аккуратно, как после покойницы, висели платья Франсуазы.

XXIX

Невозможно заниматься в такую жару. Через открытое окно снизу доносится запах бензина и непрестанный глухой гул большого города, от которого раскалывается голова. «Неосновательное обогащение». Жан-Марк трижды прочитал эту главу, но так и не усвоил ее главных положений. Он не успевал дойти до конца, как все прочитанное улетучивалось словно дым. А ведь до экзамена оставалось всего две недели. Если он не возьмется как следует, определенно провалится. Ну и что? Ну и провалится. Подумаешь! В конце концов не для одних дипломов живешь на свете. Пускай занимаются те, чья жизнь так пуста, что они не ощущают ее груза на своих плечах, те, чей покой не тревожат ни женщины, ни мучительные вопросы, словом те, которые, как водолазы в скафандрах, пассивно наблюдают за проплывающими мимо чудовищами, но поймать хоть одно из них не могут. А у него голова занята другим — его жизнь полна острых переживаний, трудностей, преград. Франсуаза уехала, так и не согласившись повидаться с братом. Рассердилась? Обвиняет его во всем случившемся? Но ведь накануне самоубийства она так тепло с ним говорила! Да чего тут гадать! Совершенно ясно, что причиной всему этот мерзавец Козлов. Кто знает, какую комедию он разыграл, соблазняя Франсуазу! Сегодня утром Жан-Марк опять звонил в Тук.