— Он просто исчез.

— Я в курсе.

— Знаете, они думают, что это было убийство.

— Правда? В новостях сказали, что его считают пропавшим…

Элейн поспешно перебивает:

— Нет. Как я поняла, у него не было совершенно никаких причин сбегать из дома. Понимаете, он же пользовался таким успехом. Спортом занимался. Играл в регби и так далее. Моя подруга знает его мать, та говорит, парень был само очарование.

— Ой. Жуть какая. Кошмар.

Наступает зловещая тишина. Питер ясно слышит скрип стула Элейн, когда она поворачивается к нему.

— Доктор Рэдли, ваши дети, конечно, его знали, не так ли?

Доктор Рэдли.

Он работает с Элейн уже более десяти лет, а она все называет его доктором Рэдли, хотя он постоянно твердит ей, что можно и даже желательно обращаться к нему по имени.

— Не знаю, — отвечает он, может быть, чуть поспешнее, чем следовало бы. — Мне кажется, вряд ли.

— Доктор, ну разве не ужасно? Подумать только, это же соседняя деревня.

— Да. Но я уверен, что он найдется.

Элейн этого как будто бы и не слышала.

— Мир полон всякого зла, не так ли? Всякого зла.

— Да, полагаю, вы правы.

Элейн смотрит на него как-то странно. И пациентка тоже. Чем-то ему знакома эта женщина с длинными сухими волосами, в пестрой вязаной кофте, похожая на постаревшую и ужасно растолстевшую Мону Лизу. Ах да, Дженни Краузер, вела детские занятия по рукоделию, проходившие по субботам в деревенском клубе. Семь лет назад она позвонила им домой и сообщила Хелен, что сделанная Роуэном кукла римского бога пугает остальных детей. С тех пор она ни разу не здоровалась ни с кем из них на улице, лишь невыразительно улыбалась, так же, как и сейчас.

— Всякого зла, — повторяет Элейн с нажимом.

Питер внезапно испытывает приступ клаустрофобии и почему-то вспоминает заборы, которые Хелен рисовала все эти годы. Они в ловушке. Вот почему она их рисует. В ловушке пустых улыбающихся лиц и далеких от истины слухов.

Он отворачивается от женщин и замечает в стопке исходящих больничных писем конверт с мягкой подложкой. Это кровь на анализ.

— Как подумаешь, прямо хочется посадить своих детей под замок, правда, доктор Рэдли?

— Ох, — отвечает Питер, почти не слушая Элейн, — тут уж всего начинаешь бояться…

Звонит телефон, Элейн берет трубку. Дженни Краузер отходит подальше и садится на оранжевый пластиковый стул в приемной, спиной к Питеру.

— Нет, — отвечает Элейн позвонившему пациенту. — Мне очень жаль, но если вам срочно требуется записаться на прием, надо звонить с полдевятого до девяти… Извините, но нет, на часах уже почти пять минут десятого, так что, боюсь, вам придется подождать до завтра.

Пока Элейн разглагольствует, Питер как-то незаметно для себя наклоняется к коричневому конверту, чтобы понюхать его, и пульс его учащается, но сердце бьется не тяжело — под воздействием адреналина оно разгоняется мягко и стремительно, как сверхскоростной пассажирский экспресс.

Удостоверившись, что Элейн занята и не обращает на него ни малейшего внимания, он берет конверт, стараясь сделать это как можно незаметнее, и вместе с остальной почтой уносит к себе в кабинет.

В кабинете он смотрит на часы.

Пять минут до прихода пациента.

Питер быстро открывает конверт и достает пластиковые пробирки с бледно-голубым формуляром. В формуляре написано то, что ему уже сообщило обоняние, — это действительно кровь Лорны Фелт.

Его словно мощным магнитом тянет к этой крови.

Нет. Я не такой, как брат.

Я сильный.

Я не поддамся.

Питер напоминает себе о том, к чему напрасно стремится вот уже без малого двадцать лет.