На острове, население которого не превышает нескольких сотен, Лянь Ли едва ли мог рассчитывать найти идеальную любовь, достойную великих завоеваний революции. Ему предстояло потерять одно из основных прав по рождению. Но об этом Лянь Ли едва задумывался. Коммунальное общество повсюду пребывало в движении, прогресс не останавливался ни на миг. Лянь Ли подумал о радостных голосах хора, о громко возносящейся музыке, о трепете знамен, об огромных барабанообразных звездолетах, устремляющихся в небо. Он задумался обо всем этом, о всем, что делается и будет делаться, о том, чего он теперь будет полностью лишен, и у него чуть сердце не разорвалось, а слезы струями брызнули из глаз.

Олицетворение

Брайан, погруженный в размышления, вошел в главную пассажирскую зону отдыха большого корабля. Лицо его хранило отстраненное, встревоженное выражение, ощутимо контрастирующее с видом уверенных, хорошо образованных мужчин и женщин вокруг.

Сам Брайан едва осознавал этот контраст и никогда о нем детально не задумывался. Он тоже, по идее, должен был получить хорошее образование, но никакого следа в нем оно не оставило. И даже в дисциплинах, относившихся к основным сферам его интересов, он не преуспевал. Что до социальных и моральных аспектов воспитания, то он, казалось, в буквальном смысле ничего не слышал о понятиях, из которых соткана тонкая вуаль человеческих обычаев. Общество представлялось ему институтом, куда он еще не поступил.

Трудно было бы определить источник и основной предмет мыслей самого Брайана. Обыкновенно социум, подобно магнитному полю, ориентирует первоначально неквалифицированный интеллект, стоит человеку появиться в присутствии других. Но его разум был не то чтобы недоразвит — нет, он каким-то образом удержался в исходном состоянии, предшествующем погружению в среду обычных людей. Брайан погрузился в нее не до конца.

С другой стороны, если его разум нельзя было назвать недоразвитым, то и о других не всегда можно было утверждать, что их умы пребывали когда-либо в исходном состоянии; складывалось впечатление, что они возникли словно бы из недр самого общества. Относительно всех прочих разум Брайана двигался обособленной тропой. Если и не отличался он решительностью, то, во всяком случае, мысли его неизменно охватывали более обширные сферы, чем мысли обыкновенного гражданина. В зоне отдыха просторного корабля он чувствовал себя иностранцем в незнакомой стране.

Он сам не вполне понимал, зачем явился сюда. Он, кажется, хотел поискать детальную схему звездолета, экспонирующуюся на всеобщем обозрении. В общем-то делать ему было нечего.

Он побрел по плюшевому ковру, поглощавшему звуки шагов, но на полдороги остановился. Мягкие голубые глаза обежали просторное помещение. Пассажиры на кушетках и за столиками читали, болтали, развлекали себя теми натужными способами, к каким прибегают люди, случись им на много дней погрузиться в ожидание. Брайан с ними почти не пересекался, да и трудно было бы ему это сделать. Они не любили его именно за то, что он так редко обращал на них внимание.

Он заметил тройку высоких наукократов в офицерских мантиях, которые только что прошли мимо. Взгляд Брайана задержался на них. Отворачиваясь, Брайан углядел еще одного пассажира.

Этот человек был крупного телосложения, с красивой прической. Сидя за низким столиком, он читал технический журнал.

Брайан несколько секунд размышлял, не ошибся ли, затем поспешил к нему.

— Мерсер? — произнес он.

Человек за столиком вскинул голову и посмотрел на него — сперва безучастно, потом с удивлением и радостью.

— Брайан! — воскликнул он.

И вскочил. Двое неловко приглядывались друг к другу, слегка смущенные тем, как мало изменились их лица за десять лет.