Тот Коминтерн, породивший всю современную цивилизацию, провозгласил нерушимое господство человека над природой.

Брайан отдавал должное достижениям наукократического коммунизма, утвердившегося на Земле в то время и управляющего планетой поныне. Но эта часть доктрины, пускай и столь прочно укорененная в массовом сознании, не давала ему покоя. Он размышлял, насколько серьезно относятся к ней сами Внутренние Наукократы спустя два столетия.

Они покинули обзорную рубку и около получаса блуждали по коридорам. Потом Мерсер объявил, что хочет спать.

— Мне кажется, разумнее выработать четкий ритм, — добавил он.

Брайан равнодушно кивнул. Они договорились встретиться в зоне отдыха следующим утром, поскольку на завтраке скорее всего разминутся.

Брайан не сразу отправился к себе в каюту. У него не хватило силы воли выработать импровизированное расписание суток, а вдобавок он кое-что задумал. Он двинулся по коридорам, залам и галереям огромного судна. Пассажирская секция протянулась практически от борта до борта, упираясь на корме в машинное отделение, а на носу — в такие же запретные помещения, где обитали наукократы экипажа.

Он лениво размышлял про Мерсера. Детские и подростковые привычки Мерсера в основном сохранились, лишь слегка изменившись. Те же выражения, та же манера говорить. Даже странно, как они уцелели в человеке ныне гораздо старшем.

Вскоре он оставил позади самые населенные зоны корабля. Приближаясь к корпусу, коридоры пассажирской секции не обрывались резко, а переходили в туннели с немногочисленными перекрестками. Каюты, читальни и рестораны исчезали. Освещение становилось аскетичным и прагматичным. Отделка из крашеного дерева и пастельного пластика сменялась стальными листами. Туннель с правильными промежутками усеивали телефонные аппараты и приборы, чье назначение Брайан угадывал с трудом. Реже попадались участки переборок, которые, видимо, можно было открыть простым движением, отщелкнув какую-то задвижку: рундуки для припасов или инструментов.

Все выглядело довольно стандартно для межзвездного корабля. Брайан забрел уже на самую периферию и оказался в туннелях, куда обычно наведывались только члены экипажа.

Его возбуждение росло по мере приближения к абсолютной пустоте. Он проходил через внешние слои защитной оболочки пассажирской секции. Вероятно, считанные футы оставались ему до металлического корпуса. А за ним, на расстоянии дюймов — абсолютное ничто.

Правда ли, что никому, независимо от бортового ранга, не разрешается выглядывать в космос? Или, как он подозревал, наукократам это позволено? Неужели они монополизировали привилегию наблюдать за пустотой вовне?

Он остановился. В стальных коридорах ничто не двигалось, не раздавалось ни звука. Постоянно работавший в тысяче футов отсюда двигатель был безмолвен. Брайан созерцал тесные туннели, перебирая в памяти события всей своей жизни.

Он все еще не сформулировал в окончательном варианте цель своего полета и нынешнего путешествия по этим коридорам. Он не чувствовал в том потребности: с кем делиться-то?

Но история то была давняя. Ему она представлялась важной, однако он затруднился бы передать это чувство кому бы то ни было еще, даже Мерсеру. Он ощущал, что за изогнутыми стальными стенами, охватывавшими собою внутреннее пространство корабля, может обрести некий фундаментальный опыт.

Давным-давно его попытки мыслить объективно привели к осознанию странного факта. Субъективно не только людское мышление. Субъективно и само зрение.

На Земле горизонт задает границу, которую бессильно пересечь зрение, даже если смотришь в ночное небо. К тому же пространство разбито и разграничено тесно сочлененными объектами: домами, деревьями, людьми, холмами, облаками в небе. Различные предметы окружения словно бы искажали, затемняли обзор.