— Рубио говорил тебе, — напоминал Аквил. — Он говорил, что везение закончится. Почему ты его не послушал? Мы тебе верили. Ты ведь так удачлив, ты настоящий герой. За что ты отдал наши жизни?

Ответа у меня не было. Я говорил, что тоже скоро умру.

— Что нам с того? — говорил Никс. Я не видел его смерти, поэтому он то представал с дырой на месте глаза, то с разрубленным лицом, или другими увечьями, каждый раз новыми. — Что, от того что ты умрешь, мы станем живы?

Кера появилась на третий день после пленения. Не во плоти. Мои конвоиры остановились на какой-то ферме — опустевшей, конечно. Судя по отсутствию крови и следов перестрелки, обитатели ушли сами, что не могло не радовать. Мне досталась ночевка на настоящей кровати — сначала солдаты хотели отселить меня на сеновал, вместе с Марком, но потом кому-то пришла светлая мысль, что на сеновале мне будет слишком холодно, и я оказался среди привилегированной группы. Никаким гуманизмом здесь и не пахло, просто потенциально ценного пленника хотели все-таки доставить к руководству живым. Правда, оценить свою удачу не получалось. Все, на что меня хватало — это отслеживать смену дня и ночи. В остальном было настолько паршиво, что я почти уверился — до штаба легиона не доеду. Рана на ноге воспалилась, у меня был жар, нога распухла — никто не удосужился не то что вытащить пулю, а хотя бы почистить рану, перед тем как перевязать. На повязку пошла какая-то грязная тряпка, в которой я в момент просветления с содроганием узнал чью-то несвежую портянку. Из состояния полубреда я почти не выходил, меня даже поили насильно, хотя чудовищная жажда — это то единственное чувство, которое я запомнил из того путешествия. Различать явь и бред становилось все сложнее, как и осознавать себя, но в какой-то момент я обнаружил рядом богиню, с любопытством рассматривающую парней, отчего они бледнели и становились прозрачными.

— Ты умираешь, — буднично сообщила мне Кера. — От тебя пахнет болью и безнадежностью. Если бы я осталась с тобой, такого не случилось бы.

— Что с Рубио? И с остальными?

— Старого убили. Прости, я не смогла ему помочь. Я бежала быстро, но когда пришла, его душа уже потеряла связь с телом. Жив только ребенок.

Старик мертв. Не думал, что весть о его смерти ударит по мне настолько сильно. Он вечно меня бесил — дня не помню, чтобы он не сказал какую-нибудь гадость, или не съязвил. Он не стал мне другом, а от наставничества я изо всех сил отбрыкивался. И все же мне казалось, что старик будет всегда, по крайней мере еще меня переживет. Его советы, замаскированные под издевку, стали уже настолько привычны, что мне трудно представить, как я буду без них обходиться. А еще глядя на него я вдохновлялся. Несчастный, одинокий, вечный беглец, несмотря на все невзгоды он всегда бурлил энергией, уверенностью в себе, и презрением к трудностям.

— Как же так вышло? — пробормотал я. — Как так получилось?

Риторический вопрос, и ответ мне был не интересен. Я знал, кто виноват в его смерти — старик сам мне об этом сказал. Такой вот последний урок. Нельзя брать на себя больше, чем можешь вынести. Чего я добился, бросившись опекать этих беженцев? Все они мертвы или будут мертвы в ближайшее время. Исход один, вот только если бы я вовремя ушел, Рубио был бы жив, как и остальные ребята.

— Он просил сказать: подбери сопли, улыбнись, и убей их всех. — Кера прервала мои мысли.