- Я даже в потешном войске у царя Петра был, сначала нахалом, потом налётчиком.

- Кем ты был?! - вылупился я на него.

- Сначала нахалом, а потом налётчиком, - твёрдо ответил Медведь. Нахалами называли пеший авангард в потешном войске Петра. В нахалы брали самых крепких, самых отчаянных бойцов. Они бросались в бой первыми, пробивая бреши в рядах противника. За ними устремлялось остальное воинство. Между прочим, нахалы участвовали в в знаменитых Котуховских манёврах, в составе потешных войск Петра Великого. Позже из войска этого потешного был сформирован самый лучший гвардейский полк царя Петра - Преображенский.

Много позже нахалами стали называть грубых людей, которые ломятся напролом, как те самые нахалы в потешном войске. А налётчиками, вернее, налётами, называли конницу. За то, что стремительно налетала. Позже стали так называть налётчиков, бандитов, воров, которые так же стремительно наскакивают, и так же стремительно убегают.

Видишь теперь, как слова часто смысл начальный меняют?

Больше нам поговорить не дали. Медведя отправили в караульную команду, которая охраняла внутренний двор и крепостные ворота. Меня приставили носить еду секретному узнику и его стражникам.

Пройти в угловую башню, где сидел арестант, можно было только пропутешествовав по длинной крепостной стене. Что я и проделывал трижды в день. Я подходил по стене, преграждавшей путь к башенке, стучал в воротца, мне открывали караульные солдаты, тщательно обыскивали, потом пропускали дальше.

Я стучал в двери башенки, меня впускал один из приставов, ещё раз обыскивал, потом проводил в комнатку, где жил со своим напарником. Они рылись в котелках руками, выбирали лучшие куски, а объедки позволяли отнести узнику.

Поначалу они носили еду сами, потом стали гонять меня, потому что в камеру к таинственному узнику нужно было подниматься высоко вверх по длинной винтовой лестнице. Узник проникся ко мне доверием и во время еды, когда я сидел в ожидании пустой посуды, он рассказывал о себе, жадно расспрашивая обо всём, что происходит в крепости. Его интересовало всё, что происходило в мире, за крепостными стенами. Он живо выспрашивал самые давние новости.

Он рассказал мне, что его провозгласили императором, когда ему не было и года. Назначили ему регента Бирона, вместе с которым и правила Россией его мать. А когда ненавистного дворянам Бирона свергли, отправили малолетнего царя и его мать в Ригу.

Потом приказали отвезти их в Раненбург. Плохо знавший географию капитан-поручик, который их сопровождал, всё перепутал, и вместо Раненбурга, едва не завёз их всех в Оренбург. После хотели отвезти их семью в Соловецкий монастырь, но довезли до Холмогор, да так там и оставили на двенадцать лет. Там же семью разделили, а к нему теперь заходить мог только майор Миллер, единственный человек, которого Иоанн Антонович видел за все эти годы.

Потом отвезли его в Шлиссельбург. Он был необычайно худ, лицо заросло редкой бородой. Но прекрасно сознавал, кто он есть, и всё прекрасно помнил, хотя тюремщики в рапортах и выдавали его за сумасшедшего. Благодаря этим подлым доносам, им разрешили сажать Ивана Антоновича на цепь, если будет буйствовать, бить его палкой или плетью, что жестокосердные тюремщики частенько и делали, дурея от скуки, беспробудного пьянства и безделья.

Иван Антонович умел читать, кто-то тайно научил его грамоте, он не расставался с растрёпанной толстой Библией. Очень не любил, когда я называл его Иоанном Шестым. Он говорил, что по счёту царей он третий, а собственно царем никогда и не был, потому просил называть его просто Иоанном Антоновичем.

Нрава он был тихого, спокойного. Я сочувствовал ему. Солдаты, нёсшие караул внутри крепости, были заняты житейскими проблемами, и любопытства к узнику не испытывали.

Чего нельзя сказать об одном поручике.

Фамилия его была Мирович.

Был он беден, носил старый потёртый мундир грубого сукна, отчаянно завидовал гвардейским офицерам, служившим рядом, в Петербурге, который был виден из крепости как на ладони.