Вскоре Волк толкнул меня лапой в бок.

- Чего барином сидишь? - проворчал он. - Иди уже, пора.

- Куда пора? - не понял я.

- Куда, куда, - проворчал Волк. - Иди к Лукомору, проси его.

- О чём мне его просить-то?

- Да ты что - совсем от чая вприсядку присел?! - рассердился Волк. Забыл, что слышал, когда в круге стоял? Забыл, что тебе нужно?!

Я отогнал хмель и услышал тихий, как ветерок, шепот:

Козлом стал - умней не стал.

Сер стал - умней не стал.

Однажды стар - умней не стал.

И дважды стар - умней не стал.

Тот, кто трижды стар,

тот умнее стал...

- Ну, вспомнил? - спросил Волк.

- Вспомнил, - кивнул я, заметно протрезвев.

- Тогда иди к тому, кто трижды стар, - нетерпеливо подгонял он меня. - Иди, если козлом на всю жизнь остаться не хочешь.

Что-то не лежала у меня душа идти на поклон к этому высокому седому старику с недобрым странным взглядом и крючковатым носом, который назначает судьями на болото палачей и самодуров. Но делать было нечего, Волк прав. Помочь мне было некому, оставалась одна надежда. На Лукомора.

Кем бы он ни был.

Я встал и пошёл вокруг стола к смотревшему на меня, и в то же время мимо меня, из-под кустистых бровей старику, который сидел во главе стола, поставив рядом с собой деревянный посох, украшенный сверху донизу замысловатой резьбой, изображающей травы, птиц и зверей, в том числе единорогов и трёхглавых драконов.

Заметив моё продвижение в сторону старика, навстречу устремился рыжий Малюта, стоявший за спиной Лукомора.

- Что требуется? - спросил он, грозной глыбой нависая надо мной.

- У меня дело к Лукомору, - как можно твёрже ответил я.

Малюта стоял на пути, возвышаясь как скала. Поняв, что его не миновать, я решил соврать.

- У меня к Лукомору грамота имеется.

- Не иначе, как Филькина грамота, - хохотнул Малюта.

- Почему Филькина? - обиделся на его насмешки. - Не Филькина вовсе. Что за Филькина грамота?

- Царь наш, Иван Грозный, очень много врагов имел, - удерживая меня на расстоянии, охотно вступил в пояснения Малюта. - Бояр всяких там. Князей. И все они шибко грамотные были. Один такой князь Курбский, он воевода был знатный. Поначалу дружбу большую с царём водил. Царь Иван Грозный его жаловал за отвагу, сам ему на пиру чашу подносил.

Так этот самый князь потом удрал за границу и оттуда царю письма писал, обвинял его в грехах всяких. Только предатель, он и есть предатель. Рано или поздно кара господняя его настигает. За границей его новые покровители зарубежные за что-то судили, да в кипящем масле сварили. Тьфу! Собаке и смерть собачья...

- А при чём тут Филька? - делая попытку пройти мимо увлёкшегося воспоминаниями Малюты, спросил я.

- А при том, - отодвигая меня на место, отозвался Малюта. - Был такой митрополит Московский, Филиппом его звали. Ему все новшества Ивана Грозного не нравились. И он писал многие грамоты в народ, и самому царю. А в грамотах этих укорял царя за то, что тот опричнину ввёл, требовал, чтобы опричников распустили. Ну и другие всякие глупости.

Иван Грозный смеялся над этими посланиями. И Филиппа иначе, как Филькой, не называл. Все грамоты его обзывал презрительно "филькиными грамотами". Вот так и стали ложные бумаги, да такие, в которых ерунда всякая написана, называть - филькиной грамотой. И ещё всё, что митрополит Филипп высказывал, Иван Грозный называл "филиппикой", и это слово потом стало обозначать пустословие...

- А вот это ты врёшь! - вмешался Буян. - Насчёт "филькиной грамоты" ты всё верно сказал, а вот "Филиппиками" называл свои речи против Антония философ Цицерон. И даже не он это придумал, и не скрывал. Он просто приравнивал свои речи к речам Демосфена против Филиппа Македонского.