И вот я получаю багажную квитанцию, посылаю в Арнаутовку телеграмму, страшно ругаюсь с дедом, отдаю ему деньги и предлагаю самому возвращаться домой. Затем, примирившись, покупаем кавун и идем в Дом колхозника.

Мне хочется остаться дня на два в Днепропетровске, осмотреть город и побывать на Днепре. Но у деда мысль одна: «Домой!» Не без труда уговариваю его, что сегодня уехать не удастся, и бредем в город за покупками. Он меня раздражает на каждом шагу. Пока я покупаю галоши и селедки, дед сидит в тени на бульваре.

Наша попытка перебраться из общежития в гостиницу Дома колхозников успехом не увенчалась. Сидим в ожидании час с лишком, тут же мучается на стуле старик-бандурист. У него на нервной почве закрылся пищевод, и питаться ему приходится через трубку, в которую он проталкивает разжеванную пищу. Не жизнь, а мука. Сам он из Херсона, родных не имеет, и вот блукает по белу свету. Еще до революции окончил сельскохозяйственный институт в Петербурге, работал агрономом. Петь под бандуру начал на старости лет, совсем недавно. Говорит мудро и удивительно чисто. Эта разъездная работа приносит ему «моральное удовлетворение». «Чуткий» директор Дома колхозников еще рано утром обещал ему «через полчаса» койку, и эти полчаса длятся уже 8 часов.

Наконец в пятом часу дежурная возвращается от директора и объявляет, что, кроме старика-бандуриста, оформлять никого не будут: «бронь обкома». И мы с дедом возвращаемся в общежитие.

Утром встаем рано и отправляемся на вокзал. Уехать трудно, в первую очередь отправляют транзитных пассажиров, военных, студентов и т. д. Потолкавшись здесь около часа, садимся с дедом в пригородный поезд Днепропетровск — Пятихатки. Деду лишь бы ехать! Едем в красном уголке, вагоне, оборудованном столиками; пассажиры в основном рабочие и служащие с заводов в окрестностях Днепропетровска. Поезд стоит у каждого телеграфного столба, и в Пятихатки мы попадаем к часу дня.

Далее решаем ехать товарными составами. Прохаживаемся неподалеку от одного и, когда паровоз, опробовав тормоза, дает отправной гудок, садимся, спросив разрешения у поездного мастера. Два смежных тормоза — мечта! Правда тут же вскакивают еще двое: один едет в отпуск, а другой — неразвитый сельский парень с продолговатым большим лицом возвращается из Днепродзержинска: он был завербован на работу, однако обнаружилась путаница в документах и его отослали домой. Завод ему не понравился и он решил туда не возвращаться.

Только состав тронулся, к нам на тормоз вскакивает молодой парень в железнодорожной фуражке, грязном плаще, с фонарем и шинелью. «Куда сели?» — кричит он. Я объясняю, что с разрешения поездного мастера. «А почему он вас к себе на тормоз не посадил?» — зло говорит парень. Он оказывается главным кондуктором и притом, как оказалось позднее, очень добродушным и откровенным малым. Разговорились. Из-за ветра и стука колес нам приходится кричать, и у меня вскоре садится голос. Он 1927 года рождения, служил в конвойных войсках, немало поездил и уже третий год работает кондуктором. Откровенен, все время улыбается, выказывая верхние крупные зубы и десны.

Поезд то медленно тянет на подъеме, то мчится не хуже скорого, и угольная пыль с платформ вихрится в воздухе, лезет в глаза, нос и горло. Дед чувствует себя неплохо, угощает «вербованного» хлопца черствой булкой и заметно повеселел. Кондуктор рассказывает мне о своей работе, о том, что поезда с насыпным грузом (уголь, песок и др.) не охраняются, а потом вдруг, улыбаясь, спрашивает, кто я, и документы. «Может, вы из тех, что за это? А я-то разговорился…» Я смеюсь, успокаиваю его, и без всяких приключений мы приезжаем в товарный парк ст. Знаменка. Дальше решаю ехать так же. Подходим к одному составу, но рабочие-осмотрщики не говорят, куда он идет, а один предупреждает, чтобы мы уходили, а то нас «заберут и сведут куда надо».