Обычно, показав два-три раза мне какую-нибудь новую фигуру, она пускала патефон, садилась рядом и командовала: — Выше голову!.. Спину держи. Не взбрыкивай! Больше гордости!.. Сопли вытри!.. Голову назад!.. Подтяни трусы! Поглядку с удалью! Гоголем ходи, гоголем! Припевая и старательно приплясывая, я не раз думал о той фотографии, где у матери было решительное лицо, и соображал: неужто и на взрослых там, в Комсомольске, она вот так же покрикивает насчет трусов, взбрыкивания или соплей? Пристрастием матери, ее коньком были присядочные движения, требующие силы и ловкости ног, а также выносливости, и тут мне доставалось более всего, так как в русских плясках имелось свыше двадцати различных присядок. Пролив изрядно пота, я освоил в детстве более десятка: простую, боковую, с выбросом ноги, с разножкой, с хлопками, с ударами руками по голенищам, присядку-качалку, присядку с «ковырялочкой», с выносом ноги накрест или выбросом вперекрест, «карачки», с поворотом, с тройным шагом и, наконец, наиболее, наверное, трудные — присядку-ползунок, волчок, мячик. Годам, наверное, к десяти я уже поднаторел и лихо, ловко, без сбоев и без робости плясал и откалывал помимо «камаринского», «русской», «барыни» еще «подгорную» и «сибирскую», причем сопровождал пляски шуточными припевками. Как и бабушка, мать еще в малом возрасте заставляла меня сопровождать пляску шуточными припевками и частушками:

И после каждого куплета все подхватывали: «Барыня ты моя, сударыня ты моя!» Объявляя пляску, мать по ходу называла тот элемент движения, который я должен сейчас исполнить: «веревочка» — назад или на месте, или «веревочка тройная с выбросом ноги», или «веревочка с дробным притопом», «гармошка», «вертушка», «стуколка», «метелочка», «косыночка», «ковырялочка с притопом», «ползунок с разбросом», «ход гусем». Со временем я стал плясать охотно, мне нравились легкость и ловкость, нравилось, что я это делаю лучше других. К этому времени я уже знал, что в русской пляске голова должна быть гордо откинута назад, поглядка должна быть с удалью, — мол, посмотрите, как я умею! — все надо делать легко, молодцевато, лихо, первым с круга не уходить и быть готовым переплясать любого партнера или любую партнершу, — это уже вопрос чести. Если пляски под руководством бабушки были игрой и развлечением, то занятия с матерью были работой. Лет с одиннадцати-двенадцати она стала учить меня и западным танцам: фокстроту, вальсу, танго и даже румбе, о которой мальчишки говорили как о самом непристойном, похабном танце, мол, танцуют его голяком, в полутьме и прямо тут же под музыку сношаются… В доказательство приводились и cлoвa настоящей румбы:

Об этом танце говорили как о свальном грехе, что спустя десятилетия стали именовать групповым сексом.

Когда мать ставила румбу и начинала со мной танцевать, как она говорила, «прорабатывать», меня от происходящего охватывал ужас, голова не соображала, я запинался, мне отказывали ноги, я мучительно не понимал, зачем мать учит танцевать меня румбу, если она сопровождается таким жутким похабством. Она ведь даже не подозревала, что я знаю истинный смысл слов этого чудовищно похабного танца, а я их слышал не раз от взрослых ребят.

Не понимая, что со мной, мать с силой дергала и разворачивала меня, ругала и при этом в раздражении еще обзывала «коровой» или «бегемотом».

Сколько вечеров было в детстве и отрочестве убито на пляски и танцы!.. Годам к одиннадцати-тринадцати я так поднаторел, что плясал заметно лучше своих сверстников, да и взрослых, и, если оказывался летом вблизи деревенской свадьбы, меня звали, просили и заставляли плясать, я старался и отхватывал от души до изнеможения, до боли в пятках, зато меня угощали как почетного гостя, а бабушка светилась от удовольствия.