Он говорил все это монотонно, надолго останавливаясь после каждой фразы. И поочередно оглядывал солдат. Сержант Верпийа подсел к Жюльену. Стиснул ему руку и шепнул:

— Ты только молчи. Молчи.

Крестьянин между тем продолжал:

— Да и нам хотелось бы услышать подробности. Моя дочка и этот паренек, Франсис, были вроде как обручены. Для нее это был такой удар. Да и мы, все мы долго не могли опомниться. Подумать только, такая смерть! Теперь, конечно, странные времена, но все-таки, как ни говори, дезертир… Когда она узнала, что он бежал в горы…

— Не надо думать, что Франсис…

Жюльен не мог больше молчать. Верпийа прервал его и сказал:

— Каранто хотел сделать как лучше. Он только не понял, что можно ведь сопротивляться и тут…

Вскочивший было с места Жюльен снова уселся. К чему говорить? Теперь крестьянин внимательно слушал сержанта. Весь напрягшись, он не сводил с него глаз и, приоткрыв рот, должно быть, восхищался человеком, который так складно выражает свои мысли. Время от времени он покачивал головой, как бы одобряя слова сержанта. Значит, это отец Жоржетты! Жоржетты, о которой мечтал Каранто… Ее имя шептал он, когда из горла у него хлынула кровь. Жюльену хотелось сказать крестьянину, что последней мыслью Франсиса была мысль о его дочери. Верпийа, как видно, понял это.

— Каранто частенько говорил нам о своей невесте, — сказал он.

Сержант солгал. Франсис ни разу не произнес здесь имени Жоржетты. Он был не из тех, что поверяют свои тайны другим.

— Девчонка, конечно… Это понимать надо, — пробормотал крестьянин.

Когда Верпийа умолк, снова воцарилось тягостное молчание — людям больше нечего было сказать друг другу. Крестьянин выпил кружку вина, скрутил сигаретку из солдатского табака, взял пачку, протянутую ему сержантом, и ушел, рассыпаясь в выражениях благодарности.

После его ухода Жюльен вышел в сад; вскоре к нему присоединился и Ритер. Они довольно долго сидели на каменном ограждении бассейна, избегая глядеть друг на друга. Было еще жарко. Над городом плавало марево, сотканное из испарений и дыма.

— А все война, — вдруг сказал Ритер. — Мерзкая война, и кончится она еще не скоро.

Жюльену хотелось заговорить, но что-то его удерживало. Он попробовал привести свои мысли в порядок, однако путаница в его голове все усиливалась. Наконец взгляды молодых людей встретились, они еще немного помолчали, потом Жюльен с тревогой в голосе сказал:

— Черт побери, Ритер, ты ведь умный парень, ты привык думать, рассуждать. Как ты считаешь, может… может ли человек… как бы это сказать… приносить несчастье? Навлекать на людей беду, быть таким, что…

Он замолчал, не находя нужного слова или боясь произнести его вслух. Ритер слегка усмехнулся.

— Иметь, как выражаются цыганки, дурной глаз?

— Не смейся, — тихо сказал Жюльен. — Мне страшно.

Ритер наклонился к другу, чтобы лучше разглядеть его лицо.

— Ты это что, серьезно? — спросил он. — Нет, ты просто рехнулся! Здоровый малый и веришь в такие пустяки!

— Ты называешь это пустяками?

— Смерть Каранто, понятно, на тебя подействовала, но уж смерть его матери, знаешь…

Ритер запнулся, а Жюльен сказал:

— Не убеждай меня, что это нормально.