— Рад убедиться: вы верны тому же идеалу, что и наши кавалеристы.

После этого он начал речь, без сомнения, тщательно продуманную. Он взвешивал слова, отчетливо произносил их, говорил то быстрее, то медленнее, внимательно следя за тем, какое производит впечатление. Он считал, что немцы будут теперь бояться возможной высадки союзников на юге Франции и примут меры. Они либо попытаются захватить свободную зону, либо поручат итальянцам охранять Средиземноморское побережье вплоть до границы с Испанией. В этом случае французы еще посмеются над ними. У всех ведь свежа в памяти Ментона (лейтенант явно презирал итальянцев и потирал руки от удовольствия при мысли, что кое-кого из них можно будет отправить на тот свет). Армия перемирия, конечно же, откажется принять сторону немцев. Командиры некоторых соединений уже предполагают разбить свои части на мелкие отряды; отряды эти, укрывшись в горах, не будут давать покоя фрицам. Другие предлагают перегруппировать расположенные на побережье силы, с тем чтобы подготовить предмостное укрепление для англичан и американцев. И тогда надо будет любой ценой дождаться прибытия подкреплений. Возможно и третье решение: почетный бой. Надо оставаться на месте, уложить побольше бошей, сражаться до последнего патрона, до последнего дыхания. Видимо, такая перспектива была ему больше всего по душе. Он напомнил о самоотверженности кадетов из Сомюра. Голос его дрожал от волнения. В углах рта залегли глубокие складки. В конце речи он сообщил, что кавалеристы готовы к почетному бою и они могут принять свои ряды солдат поста наблюдения, которые слишком малочисленны, чтобы драться самостоятельно.

Верпийа поблагодарил лейтенанта и задал вопрос:

— А вы не думаете, что нас могут отправить в Северную Африку?

На губах офицера появилась улыбка, словно говорившая: «До чего ж вы наивны, мой милый». Он снова зашагал по комнате, потом пояснил:

— Исключено. У нас нет транспортных средств, а кроме того, боши никуда нас не пустят, ведь большая часть французских войск в Африке уже перешла на сторону союзников.

Лейтенант снова заговорил, и в его устах некоторые совершенно фантастические сведения звучали как вполне достоверные. Под конец он захотел подняться на наблюдательную площадку. Сперва никто ничего не понял. Оказалось, он хочет осмотреть позицию. Когда офицер вышел в сопровождении сержанта, Ритер сказал Жюльену:

— Такие вот сумасброды очень опасны. Он способен погубить целый полк только для того, чтобы вышить на знамени еще одну дату. Если в один прекрасный день нам придется примкнуть к его части, уж лучше, поверь, потихоньку смыться.

— По-твоему, лучше укрыться в горах? — спросил Жюльен.

Ритер расхохотался.

— Вот именно, — сказал он, успокоившись. — Но только в штатской одежде. Без оружия и без воинственных намерений. Офицер этот настолько глуп, что склонен судить о народе по воинским подвигам. Для таких, как он, чем больше убитых, тем больше почета, тем больше оснований для восторга. Если не ошибаюсь, Бальзак назвал славу солнцем павших. Так вот, старик, я пьяница и предпочитаю сохранить целой и невредимой свою шкуру, по мне, лучше уж сидеть в прохладной тени, которую отбрасывает бочка с вином, чем превратиться в овеянный славой, но высушенный солнцем скелет. А ведь именно к этому призывает нас сей краснобай в кожаных штанах! Этот молодчик — рубака образца тысяча девятьсот двенадцатого года, модернизированного в тысяча девятьсот сорок втором!

Ритер взял со стола книгу и ушел наверх, бормоча на ходу:

— Часто встречаться с такого рода людьми вредно. Очень вредно для здоровья скромных поэтов вроде меня…

40

Вечером Сильвия встретилась с Жюльеном возле калитки поста наблюдения.