— Само собой, — ответила девушка, как будто иначе и быть не могло.

Психиатр приступил к делу. Плоский затылок служанки мотался взад и вперед. Из небрежной прически выбились и развевались на ветру светлые патлы. От нее пахло крепким потом, но Жакмору, не имевшему такого рода практики с самого прибытия, этот запах был даже приятен. Под конец, движимый естественным человеколюбием, он принял меры, чтобы не сделать ребенка.

В церковь они почти не опоздали — месса только началась. Судя по количеству экипажей и телег, народу собралось порядочно. На ступеньках Жакмор оглянулся на раскрасневшуюся девушку.

— Вечером приходить? — с легким смущением спросила она.

— Да, — ответил он. — Расскажешь мне о своей жизни.

Она глянула на него удивленно, но, удостоверившись, что он не шутит, тупо кивнула. Они вошли и окунулись в гущу расфуфыренных прихожан. Жакмора притиснули к спутнице, он вдыхал терпкий запах ее пота. Влажные круги расползлись у нее под мышками.

Первая часть церемонии подходила к концу, кюре вот-вот должен был взойти на кафедру. Духота стояла невыносимая, женщины ослабляли корсаж. Однако мужчины оставались в наглухо застегнутых пиджаках и тугих воротничках. Жакмор оглядел соседей: степенные, обветренные лица, на которых читалось оживление и некая решимость. Кюре поднялся по ступеням белой кафедры, створки ее были все так же распахнуты. Странная, что ни говори, штуковина! Жакмор вспомнил столяра, мальчишку-ученика, и его передернуло. Запах потных подмышек вдруг стал тошнотворным.

Едва кюре показался меж двух створок, как один из прихожан влез с ногами на скамью и громогласно потребовал тишины. Все стихло, напряженная тишина воцарилась под куполом храма. Жакмор посмотрел вверх и увидел множество огоньков, позволявших лучше разглядеть нагромождения вырезанных в толще балки фигур, и синий витраж над алтарем.

— Дай нам дождя, кюре! — провозгласил стоящий на скамье крестьянин.

И толпа подхватила слаженным хором:

— Дай дождя!

— Наш клевер сохнет! — продолжал крестьянин.

— Дождя! — ревела толпа.

Оглушенный Жакмор увидел, что священник поднял руку, прося слова. Крестьяне смолкли. Витраж над головой полыхал ярким утренним светом. В храме было не продохнуть.

— Прихожане! — воззвал кюре.

Голос его рокотал и, казалось, раздавался со всех сторон сразу. Жакмор понял, что этот громовой эффект достигался с помощью системы динамиков. Люди завертели головами, оглядывая стены и потолок. Но никакой аппаратуры нигде не было заметно.

— Прихожане! Вы требуете дождя, но вы его не получите. Вы явились сюда дерзкие, спесивые, как индюки и ослепленные земными благами. Явились, как наглые попрошайки, вымогать то, чего не заслужили! Дождя не будет. Богу нет дела до вашего клевера! Склоните ваши головы, преклоните колени, смиритесь душой, и я оделю вас Божьим словом. Но ни капли дождя не будет — и не ждите. Храм — это вам не лейка!

В толпе поднялся возмущенный ропот. Жакмору речь священника понравилась.

— Дождя! — снова выкрикнул человек на скамье.

Но после зычного выступления кюре голос его прозвучал жалким блеянием. Поняв, что в данный момент преимущество не на их стороне, прихожане на время угомонились.

— Вы утверждаете, что веруете в Бога! — вещал кюре. — Только потому, что ходите в церковь по воскресеньям. И при этом помыкаете своими близкими, забыв о стыде и совести…

Стоило кюре произнести слово «стыд», как с разных сторон раздались возмущенные вопли и, усиленные раскатистым эхом, слились в яростный вопль. Мужчины размахивали кулаками, топали ногами. Женщины, поджав губы, злобно глядели на священника.