— Это верно. Разрешение — только формальность. И музей — не такая уж сложность. Выметем мусор, приберем, поставим у стен скамьи, на них ящики...

— Я хлопцев организую, — Олексу уже захватила мысль о музее. «В самом деле, это интересно. Напишу ребятам — вот удивятся! Только с такими, как этот уполномоченный... Я все же скажу. Он посоветует. Может, на правлении».

Но сказать не успел. За спиной заскрипели ступеньки, и на крыльцо взошел отец Оксаны. Олекса и сам не мог понять, почему в присутствии Василия Лукьяновича его охватывал какой-то страх.

— Это что, на войну собираетесь или, в кладовую к кому?

— К тебе. У тебя там есть что потрусить.

Олекса не понял, шутят братья или в этом разговоре за шуткой скрывается ссора.

— Пока только камень, что у порога, заберу. Это ведь был какой-то памятник, на нем сбоку надпись по-славянски...

— У меня и жернова из памятника. Могу продать для музея. Только за то, что они становятся экспонатом, — наценка.

— Это за табличку?.. «Жернова бывшего индивидуалиста...»

— Нет, просто у меня камень лучше выполняет свое назначение — служить вечности.

Олекса, чтобы прекратить эту перепалку, спросил что-то про колхоз.

— Расскажите, как вам работается первые дни? — спросил Федор.

И Олекса неожиданно для себя рассказал про стычку с уполномоченным. Рассказал — и не пожалел: пускай лучше отец Оксаны услышит от него самого, а не от тех, кто рассказ приперчит злой шуткой и смешком.

— Я ведь хотел, как лучше... — закончил он свой рассказ.

Злости в его сердце уже не осталось. Он не умел подолгу сердиться. Наверное, потому, что слишком быстро весь загорался и испепелял ее на этом огне.

— Энтузиазм натолкнулся на косность, — прижал обрубком руки спичечную коробку Василь. — Косность, ее не покачнешь.

— А как же тогда?

— Объехать и следовать дальше. Или распрячь и прилечь в холодок.

— Вы словно про лошадей...

— Вы не слушайте его, Олекса. Это он шутит. — И он сурово окинул взглядом Василя.

— Правда, шутите? — как-то по-детски спросил хлопец.

— Конечно. В жизни все — шутки. Серьезны только смерть, увечья и голод. И зависит все от философии самого человека.

— Ну, а если у вас неполадки на работе? Или...— Олекса сам не знал, откуда у него вынырнул такой пример. — Или вас разлюбили, покинули?..

— Надо убедить себя, что так лучше: меньше хлопот.

Теперь уже и Олекса уловил шутку. Однако странная манера шутить: в глазах ни искорки смеха.

На следующий день, под вечер, Федор и Олекса с помощью железной остроги, сделанной из зуба конных граблей, обследовали Остров. Федор даже один костыль переделал в острогу.

Остров — он только весной, а сейчас — бугор по ту сторону Удая.

Острога звенела, но хоть бы что-нибудь им удалось найти! Камни, кирпич. Только в одном месте выгребли они из глины какие-то причудливые черепки. Наверное, это был сосуд, но они разбили его острогой. Олекса когда-то видел на рисунке такой сосуд. В нем запорожцы отливали металлические хоругви. Но Федор сказал, что это обычный изразец, хотя, кажется, и очень древний.

Олекса уже начал уставать, но Федор упорно вгонял острогу в землю. Услышав стук, весь загорался и хватал в руки лопату. Как будто надеялся напасть на клад. «Землекоп. Бонавентура современности. Тот искал золото, а этот — обломки истории».

Наконец Федор заметил усталость на лице Олексы.

— Я еще погребу немного, а вы расправьте кости. Вон там, у леса, две хаты, та, что левее, — деда Савочки. Расспросите у него, не сжег ли он те книжки.