Ночь окутала долину. Тихо брели куда-то по пригорку березы, робко прячась за темнотой ночи. Из-за тучки укоризненно покачивал им лысой головой месяц, и они останавливались пристыженные. Но стоило только скрыться лысине, как они снова отправлялись в свой путь. Взгляд Олексы, как заметил Федор, то и дело устремлялся на соседний двор.

— Пойдем, Олексо, к нашим. Они поздно ложатся.

В хате, при двух каганцах, — трое. Третий каганчик, глубоко прикрученный, — на печи. Там что-то шила да так и уснула Липа. Ее и летом и зимой тянет к печке, словно не хватает ей собственного тепла.

Василь, склонив голову на единственную руку, читал. В комнате справа — две девичьи головки, одна против другой, белокурая — за шитьем, черноволосая — над книжкой. Свет из соседней комнаты показался Олексе в сто раз ярче, но он должен был сесть за стол, напротив Куща.

— Что это у вас? Стихи?.. — удивился.

— Шевченко. Пророк из пророков. Одного его читаю.

«Не оттуда ли и имена эти: Оксана, Яринка», — подумал Олекса. А вслух:

— И больше никого?..

— Ну, еще кое-кого... Иногда. А вы с собрания? Кто это вас подвез, Павло? Почему не зашел? Сам же просил Липу нарвать ему черешен. Может, начальство сердится?

— Ты, кажется, не очень его боишься. И начальник он не плохой.

— Ну да. А попробуй, скажи ему что-нибудь наперекор всерьез или покритикуй на собрании. Поначалу спокойнее был.

И опять Федор не мог уловить, где кончается у Василя шутка, а где начинаются серьезные слова.

— А с чего бы это? Ты же сам говорил, что колхоз он сдвинул с тормозов. Должен бы приобрести больше спокойствия. И с критикой ужиться, если уж не сдружиться.

— Сдвинуть сдвинул. Но он хочет видеть только пионы, и не показывай ему репейники и лопухи... А ведь они тоже растут, — он от них отворачивается.

— А почему район ему не укажет на них? — Олексу все больше начинает разбирать любопытство. Любопытство еще и потому, что он никак не может найти подходящей мерки для Оксаниного отца. Чувствует себя возле него мальчишкой. Он видит: кого бы ни слушал Василь Лукьянович, в глазах у него всегда усмешка. Олекса расшифровывает ее только так: «Эх, я это уже сто лет знаю!» Его слова умные и в то же время какие-то тяжелые, вязкие, они словно сковывают. Олекса пытается сопротивляться, но чувствует свое бессилие.

— Так и район не хочет видеть. Район наш — первый в области, вы это уже знаете. Наша районная газета из номера в номер про это кричит, и по радио, и на собраниях хвастаем. Все нахваливаем сами себя и следим за тем, чтобы во всем удерживать первенство. Самая большая свинья — у нас в районе, наши бегуны — самые быстрые, всякое рационализаторство внедряем раньше всех. Если бы было соревнование за человека, у которого самые длинные уши, то и он был бы у нас. Вытянули бы уши. Были бы они, как у тех идолов, что из книжки «Аку-аку». А кого хотим обмануть? Область? Самих себя?

— А как же, по-вашему, без соревнования, без движения? — Олексе показалось, что вот теперь он поймал Куща на слове, загнал в глухой угол.

Но тот пригладил жесткие, как проволока, волосы, которые упорно топорщились, и снова вывернулся тем же своим странным способом.

— Если уж говорить про движение... Должно оно быть легким и приятным сердцу. «Спеши медленно», — как будто так говорили римляне? Жизнь же человеческая — это езда в такси. Один откидывается на спинку и потребляет минуты, как конфеты, другой елозит по сиденью, с тревогой поглядывает на счетчик, нащелкивающий поминутно, а ведь оба заплатят одною ценой — смертью.