|
Может, так и будет. А ее мать — Меридиен ее звали — действительно была ведьмой. В этом никто не сомневался. Одна из бернских ведьм? А вот этого я не знаю. Никогда не видел, чтобы она раскрашивала кожу в белый, а зубы в красный цвет. Более того, ненавидела рыбу. Но эта женщина была хуже чумы. Каждый раз, когда я имел несчастье не угодить ей, она насылала проклятие на мою голову. Клянусь, Бишоп, что однажды мои подмышки чесались так, что я едва не сошел с ума! И за что? За то, что я слегка задел плечо Маделайн, а она выскользнула из спальни и пожаловалась матери! Но что это по сравнению с нарывами на пятках! Огромные нарывы, из которых сочился гной! Я думал, что умру! Умолял тещу исцелить меня, клялся, что не трону ни единого волоска на головке ее прелестной дочери!
— Хотите сказать, что снова ударили жену? После того как уже вынесли нестерпимый зуд? — Нет, конечно, нет. Лорд Веллан щелкнул пальцами, и третий в ряду волкодав выступил вперед и, виляя хвостом, припал к ногам хозяина. — Просто Маделайн разозлилась на меня и сказала матери, что я ее побил. Господи, не такой уж я болван! И пальцем бы до нее не дотронулся. Что же до Меридиен… слишком часто она проклинала мужа. Он был человеком умным. И знал, что, если она рассердится по-настоящему, ему несдобровать. Поэтому и убил ее во сне. Воткнул нож в живот, а потом вырезал сердце и похоронил в пятидесяти футах от ее трупа. Осторожным человеком был сэр Уильям, ничего не скажешь! — Лорд Веллан задумчиво прожевал кусочек сыра. — Теперь Маделайн бродит по замку, льет известь в сортиры, спит на стенах замка в теплую погоду, шьет рубашечки для Вельзевула, чтобы ее сыр оставался сладким, и каждое утро молится древним духам, прося наслать дождь. Сказала, что ты обязательно вызовешь дождь и что она это чувствует. Бишоп был человеком прямым и терпеть не мог хитрости и уловок. Он любил наблюдать за людьми и их деяниями. Любил также наблюдать за различными явлениями: обожал яростные бури не меньше, чем радуги, и пытался понять все увиденное. Слушая другого человека, будь то хоть сам король, он вникал в суть сказанного, точно зная, что думать и что делать. Но здесь? В Пенуите? Он едва не содрогнулся. Выпил немного доброго эля и во всеуслышание объявил: — Я не могу наслать дождь. Не обладаю таким даром. Я просто его предсказываю. — Как это у вас получается? — полюбопытствовала Меррим. Бишоп нахмурился и покачал головой: — Сам не знаю. Это что-то во мне. Какой-то внутренний голос. Полагаю, это часть меня самого. — Одно и то же, — вздохнул лорд Веллан. — Великая тайна для человека. Называй это как хочешь. — Видно, моя бабушка испугала вас до полусмерти, — предположила Меррим. — Скорее смутила, — поправил он, зная, что кривит душой. — Ее речи для меня были лишены смысла. — Вы просто не умеете слушать. Она говорит, что ее разум закален в долголетнем общении с этой землей. Закаленный разум, по ее словам, способен понять даже значение лежащего на камне листка. Бишоп закатил глаза. — Я устал от всего этого! — воскликнул он и, обернувшись к лорду Веллану, спросил: — Милорд, я хочу знать, что вы думаете о проклятии Пёнуита. Если такового нет, может, вы скажете, что это был яд, что вы спасали Пенуит и внучку, травя людей, которые силой врывались сюда. Третьего не дано. Вам пора сказать правду. В парадном зале снова стало тихо. Множество старых, морщинистых лиц повернулось к ним. Глаза всех были устремлены на господина. Лорд Веллан откашлялся, выпил эля и объявил звучным, разнесшимся по залу голосом: — Я никого в жизни не отравил. Никогда не держал в руках яда. И хотя однажды в жизни ударил жену, сторицей за это поплатился. |
