— Джону не суждено стать королем, — однажды заявил Ричард. — А если вдруг он, по странной прихоти судьбы, и завладеет престолом, он его не удержит — не из того теста сделан. Джон по натуре не завоеватель.

Презрение, с которым Ричард относился к Джону, передалось и Лонгчемпу. Поэтому, слыша, что принц осыпает его проклятиями, епископ равнодушно пожимал плечами и не обращал на это внимания.

В ту пору, о которой идет речь, Лонгчемп размышлял о том, как бы обезвредить Жерара де Кемвилла, шерифа Линкольнского. Он подозревал этого человека в интригах, поскольку Жерар был дружен с принцем Джоном. На самом деле Жерар в глубине души уже считал Джона королем и присягнул ему на верность. Лонгчемп же намерен был в случае смерти Ричарда поддержать Артура Бретанского, поскольку тогда он оставался бы регентом до его совершеннолетия. Канцлер уже представлял себе, как он привезет Артура в Англию и станет его наставником. Его это вполне устраивало. Правда, Ричард был еще не стар, а женившись на принцессе Наваррской, вполне мог оставить после себя наследников. И тогда Артур был бы уже не в счет. Но и такая перспектива устраивала Лонгчемпа. Какая разница, кого воспитывать: Артура или сына Ричарда? Его грандиозные замыслы мог поставить под угрозу лишь один человек: Джон.

Поэтому канцлера очень смущало, что такие люди, как Жерар де Кемвилл, присягали на верность принцу. И когда он узнал, что Кемвилл привечает в своем замке разбойников и не выдает их в руки правосудия, хотя те нагло грабят путников на Линкольнской дороге, Лонгчемп решил воспользоваться представившейся возможностью, чтобы расправиться со своим врагом. Законы, направленные против грабителей, были очень суровыми, и Ричард, придя к власти, не стал их менять. Чтобы обеспечить путешественникам возможность спокойно ездить по стране, нужно было применять драконовские меры к разбойникам. Эта истина подтверждалась уже на протяжении целого столетия. Вильгельм Завоеватель сделал Англию законопослушной страной, и народ уже понял, что это сделано для его же блага. Только во время правления слабовольного Стефана узда, в которой держались нарушители закона, ослабла, и мятежные бароны ринулись грабить, мучить и убивать путников.

Но теперь никто не желал возвращения к тем страшным временам, и Лонгчемп с полным основанием принялся за Жерара де Кемвилла.

Он приказал ему явиться, но Кемвилл прислал вместо себя слугу. А это уже само по себе было оскорбительно.

— Где твой хозяин? — спросил Лонгчемп.

— Он занят, милорд.

— Я же велел ему приехать сюда! — возмутился Лонгчемп. — Он поступает крайне неосмотрительно, пропуская мои слова мимо ушей.

— Хозяин просил изложить ваше дело мне. И высказал предположение, что вы хотели поговорить с ним о гостях, которых он недавно принимал у себя в замке.

— Это были грабители, и их надо судить.

— Но они же грабили евреев, милорд!

— По-твоему, это оправдание?

— Люди не любят евреев. И король тоже. Во время его коронации было перебито много этих поганых людишек.

— Передай своему хозяину, что он нарушил английские законы и должен явиться в суд.

— В отсутствие короля милорд подчиняется только одному человеку — принцу Джону.

— Повторяю: передай своему господину, что я вызываю его в суд. И ему не поздоровится, если он меня ослушается.

Вот какая неприятная история занимала мысли Лонгчемпа однажды летом поутру в 1191 году.

Жерар де Кемвилл пришел к принцу Джону, и тот его немедленно принял.

— Этот наглый нормандский карлик посмел оскорбить вас, милорд! — воскликнул Жерар. — Я сказал ему, что подчиняюсь только вам, а он заявил, что ему на это наплевать.