Иногда женщина действительно сродни осени. В ней все — и странная, беспричинная ностальгия, и стремление к уюту маленького дружеского кружка с его неповторимой откровенностью и сердечной теплотой, и изменчивость настроений — от доверчивости до глухого отчуждения, и удивительное, необоримое желание оглянуться назад, в прошлое, в поисках собственных ошибок, разочарований, давних и забытых…

А возможно, осенью ей было просто легче сбросить с себя маску мнимой деловитости и стать самой собой — немножко банальной, немножко сентиментальной, немножко чудаковатой.

Два выходных пролетели быстро. И все эти два дня Кристина думала, как там Анжелика Федоровна, которую увезли на «скорой» после отвратительного скандала с родственниками Зои. По большей части из-за этой жуткой свары Кристина и сбежала к матери.

Она слышала, что мать встала еще засветло. Слышала, как затрещал огонь в печке. И все это под тихий перестук бабушкиных часов с кукушкой. Правда, кукушка давно молчала. В детстве Кристине до смерти хотелось заглянуть в дверцу, из которой она высовывалась, чтобы отсчитать положенное время. Эта тайна волновала ее, как никакая другая. Кукушка жила в часах своей таинственной жизнью, не желая никого посвящать в детали.

Кристина сейчас ощущала себя такой кукушкой за плотно запертой дверцей. И что хуже всего, дверцу эту не хотелось открывать и перед матерью. Хотя Кристина ехала к ней в деревню в надежде на другое. Ехала, чтобы рассказать все-все — и радостное, и печальное. О загранице, о тюрьме, о Тимофее. Но на печальное у Кристины не хватило мужества. Она знала мать. Многого Лидия Сергеевна просто не поняла бы. Да и сама Кристина никогда не делилась с ней ни сокровенным, ни проблемами. Не заведены у них интимные шушуканья, как у некоторых матерей и дочек. Ничего не открывали друг другу. Теперь Кристина жалела об этом, потому что перед матерью приходилось показывать только половинку себя, а не всю до конца. Но ничего уж не исправить.

Впрочем, и расстраивать ее Кристине не хотелось. Особенно теперь. Уехав от отца в деревню, в отчий дом, мать словно ожила. Двигалась спорно, улыбалась, смеялась. Как-то быстро вспомнила деревенскую «трасянку».

Домик достался им от бабушки аккуратненький, без гнили в срубе. Разве что на крыше кое-где дядя Вася шифер сменил.

Мать постаралась, отмыла пол так, что каждая жилочка на дереве стала видна. Потолок покрасила белоснежной эмалью. Пыль, копившуюся годами, нещадно уничтожила. Шторы на окнах развесила. Самовар старый, ведерный, отчистила песком и поставила на столе как величайшую драгоценность. Дом — унылый, грязный, тоскливый, каким его помнила Кристина, когда в последний раз они приезжали все вместе к могилкам бабушки и дедушки, — преобразился, стал смотреть на мир светлыми окошками с приязнью и теплом. А ведь в этом доме Кристина проводила все свои летние каникулы. И, повзрослев, возвращалась сюда всегда с дрожью в сердце. Все помнила. И дядькиных голубей, и соседских мальчишек, с которыми воровала клубнику (за что получила от бабушки по первое число), и стадо коров, устало плетущихся вечером по улице, и собаку Рекса, любившего зарывать косточки. Помнила веселые вечера, когда соседки рассаживались на лавочке и начинали обсуждать все деревенские дела, помнила запах сена на сеновале и вкус парного молока с пенкой, помнила огненные закаты.