|
Жалость слабого, маленького человека, очутившегося на пороге самой большой Неизвестности, какая только существует в мире. И переступить этот порог она должна была в полном одиночестве, не неся с собой ничего, кроме своей памяти и своих чувств, страстно стремившихся удержать тело от этого последнего шага. Такой малой показалась жизнь! Она растратила ее, словно азартный картежник состояние, за одну вселенскую ночь. Это только кажется, что жизнь — долгая дорога. Стоя у порога Неизвестности, ее можно измерить дюймовой линейкой. Все ее повороты, все ухабы и овраги вдруг оказываются крохотными и незначительными, как на топографической карте, и от этой незначительности собственного пути становилось страшно…
— Вы, простите, кто такие? — новый голос. — Мы родственники! Не могли бы вы уйти, девушка? Вы здесь чужая. — Может быть, но я вижу, что Анжелике Федоровне плохо. Вы вызвали «скорую»? — Это не ваше дело! — Человеку плохо, а вы говорите, что это не мое дело?! Интересные люди! Ускользающее сознание Анжелики Федоровны отметило движение рядом с собой. Кто-то яростно спорил. — Кто это? — Откуда я знаю? Со старухой живет. Квартирантка, наверное. — Выпроводи ее! — Как? — Бляха-муха, ты мужик или кто?! Вытури ее вон! — Нету времени! Сейчас Зойка может вернуться! — Тогда делай что-нибудь! Не стой истуканом! Последний шанс! У твоей мамочки потом зубами не выгрызть эту квартиру! Все ей, как всегда! А старуха, кажется, в самом деле кончается. Ты что с ней сделал? — Она сама уже такая была! Послышался всхлип. — Так я и знала, что не успеем! Надо было раньше. А ты — погоди, погоди! — А ты попробуй, когда тут Зойка круглыми сутками! Что я мог сделать?! — Вечно ты… — Что я? — Да иди ты! Снова движение. — Я вызвала «скорую». Вам лучше подождать в другой комнате. — Мы сами знаем, что нам лучше. Не вмешивайтесь! — Я не могу позволить… — Уйдите, девушка! — Кто вы такой? — Я Миша, сын Анжелики Федоровны. — Вот как? А вы мамой, случайно, не ошиблись? Кажется, ее Зоя зовут. — Ну что ты смотришь на нее? Выгони! — Господа, может, мне подождать на площадке, пока вы тут выясните отношения? — Не уходите, Павел Владимирович. Мы сейчас… Ой, Зоя Филипповна? — Чего тут происходит такое… Анжела? Анжелика, что с тобой? Да что же это такое?! Вон все!!! ВОН, Я СКАЗАЛА!!! А ты, сынок, первый! И ты, курва, следом за ним! — Мы тоже право имеем… — ВОН! Пока я космы тебе не повыдирала! Вон! Право они имеют! Я вам покажу право! Что, подкараулили? Обрадовались, крысы поганые?! Глаза б мои вас не видели! «Боже, сколько шума», — подумала Анжелика Федоровна, окончательно теряя связь с реальностью.
* * * Осень… Почему-то у Кристины не находилось слов, чтобы выразить свою тоску и безуспешные попытки понять природу и самое себя именно в это время — время угасающих в стылом воздухе дней; когда весь мир, кажется, прощается с жизнью, с весельем, с солнцем и теплым ветром. От этого сладкая тоска разливалась в сердце, жаждавшем одиночества как какого-то чудодейственного лекарства, способного спасти от суеты, от гнетущих мыслей о собственном предназначении. Для нее не было ничего печальнее и одухотвореннее этой поры. Не было ничего столь же глубокого и таинственного, как осень. |
