Но ведь она решила жить с начала! И жить хорошо. Без тревог. Без сожалений. Жить. И любить Тимофея. В любви к нему, в безграничной приязни заключалось спасение. Кристина это знала. А мать тут же одобрила, как только Кристина рассказала ей о нем.

— Дай-то Бог, дай-то Бог! — прослезилась мать. — Я тебе, доченька, только всего самого лучшего желала. Слова поперек не скажу, если хороший человек.

— Он очень хороший, мама, — радостно обняла ее Кристина. Они проговорили почти весь день так откровенно, как только могли. Возможно, мать была даже откровеннее. Многое рассказала, о многом проплакала. И успокоилась. Ушла из глаз настороженность, потаенная, казалось, неизбывная, невысказанная печаль. И Кристина совсем не пожалела, что приехала. Даже несмотря на то, что сама не могла излить душу до конца. Может быть, когда-нибудь…

Мать же очень быстро вписалась в деревенскую жизнь. Словно и не жила больше двадцати лет в городе. Устроилась работать на почту, прикупила пару свинок, разузнала, кто с кем переженился, переругался, одним словом, кто чем на деревне дышал. Жизнь ее текла просто и тихо. Как и мечталось.

— Доча, ты картошечку будешь? — позвала мать из кухни. — Я подогрела.

— Нет, мам. Чаю выпью и буду собираться на электричку.

— Как, уже? — подхватилась испуганно.

— Завтра на работу. Я же тебе говорила.

— Так чего ж ни свет ни заря ехать?

Кристина в самом деле торопилась в Минск. После того, как Анжелику Федоровну увезли на «скорой», она почувствовала острое желание увидеться с матерью. Всегда так бывает — чужое несчастье заставляет вспомнить о самых близких. Но все это время она не могла не беспокоиться о человеке, приютившем ее в самый трудный момент.

— Ну, как знаешь… — вздохнула мать в ответ на Кристинино молчание и тут же выскочила из дому. Вернулась с десятком белоснежных яиц.

— Своих-то курочек пока нет, у соседки одолжила. Деревенские, они повкуснее городских-то! Бери без разговоров!

До железнодорожного полустанка брели по раскисшей дороге километра два.

— Ты, дочка, зла на меня не держи, — сказала мать, когда электричка подкатила к остановке. — Жила, как могла. Может, и неправа была в чем-то…

— Все в порядке, мам. Все в порядке, — обняла ее Кристина.

— А половину квартиры у отца отсуди. Тебе тоже где-то жить надо. Слышишь?

Вот о чем она не думала, так это о квартире. Как-то не до того было. Да и встречаться с отцом не хотелось.

Электричка, натужно гудя своими электрическими мускулами, увозила Кристину назад в город. К Тимофею. Только это обстоятельство сейчас радовало ее сердце. Только это.

Кажется, она действительно нашла в жизни что-то важное. То, перед чем отступала циничная правда жизни, стремившаяся отчертить все границы, раскрыть все потаенные мотивы.

Спустя несколько минут Кристина задремала, прислонившись головой к оконному стеклу. Ей привиделся зыбкий сон. Будто окно открывалось на цветущий луг. Она в чистом клетчатом переднике ставит на подоконник блюдо с горячими пирожками, потом выглядывает в окно.