— Как это верно! — ахнул эсператист, успевший вступить в союз с олларианцами и породниться с потомками Бакры. — Мне страшно об этом говорить, но в Паоне подняла голову чудовищная ересь…

— И что учудила тварь злокозненная, кардиналом Паонским именуемая? — буркнул, нюхая подкисленную лимонным соком воду, супруг. — Объявил Паону новым Агарисом? Так морискам от сего лишь удобнее.

Баата взмахнул девичьими ресницами.

— Мориски отходят, — сообщил он, — но мне проще рассказывать с самого начала. Первое насторожившее меня известие…

Царственно расположившись в удобном — другого Лисенок почетным гостям не предложил бы — кресле, Матильда слушала и недоумевала: новости перечеркивали все, что алатка знала об имперцах. Покровители поганой Агарии от века гребли жар чужими руками, усердно избегая серьезных драк. Представить, что «павлины» соберутся и дадут отпор врагу, который едва ли не помелом гнал их от самого побережья, Матильда не могла, и Бонифаций, судя по враз забытому прохладительному, — тоже.

Поднимаясь в казарскую беседку, супруги готовились слушать о бесхозной по случаю морисского вторжения Йерне, куда Баата, сожрав Хаммаила, просто не мог не попытаться запустить лапки. Новость о «Богоизбранном, Богохранимом, Богодарованном и Четырежды Богоугодном» Сервиллии шмякнулась на голову, будто оброненная нерадивым орлом черепаха.

— Что? — не выдержала алатка. — Вот прямо так и подписался?!

Казар вздохнул. На инкрустированный самоцветами аляповатый стол лег высочайший манифест. Средь павлинов, пронизанных молниями грозовых туч и похожих на виадуки радуг чернели подзабытые Матильдой острые буковки. Император обращался к подданным на гайи, однако подпись была гальтарской и дурацкой. Это чтобы не сказать — кощунственной.

— Иссерциала б ему послать, богоданцу, — буркнула Матильда, по милости внука возненавидевшая любую гальтарщину. — «Мы, любимый сын и надежда Создателя, принимая возложенную Им на Нас ношу…» Да по нему святой поход плачет!

— Я чту и ожидаю, — Лисенок счел уместным напомнить о своем благочестии, причем на талиг, — и я в полной растерянности.

Длинные — еще длинней, чем у сестры, — ресницы были созданы для того, чтобы ими хлопать, в чем казар и поднаторел. Впрочем, кто бы сейчас не хлопал? Незазорно было и рот открыть.

— Странно сие и сомнительно, — пробасил супруг. — Гайифцы в ереси плещутся, будто свиньи в грязи, но к Создателю в избранники прежде не набивались, на земле гадили. Откуда сия бумага, и можно ли ей доверять?

Бумаг у Бааты оказалась не одна и не две, и он им доверял: манифесты пересылали прознатчики, за которых казар ручался отцовской памятью, здоровьем сестры и собственной душой.

— Что ж, — подвел итог Бонифаций, — поглядим, что за чудо из павлиньего яйца вылупилось, а пока займемся чем поближе. Дьегаррон говорит, корпус гайифский Кагету покинул, Хаммаил же такого горя не пережил.

К этому разговору Лисенок был готов, мало того, ему было что предложить взамен ну совершенно не нужной Талигу Йерны. Баата возвел очи к расписному потолку и принялся благодарить за поддержку в трудный час и обещать, что он и дальше, и всегда, и вообще…

— Я получил три письма из Гайифы, — словно бы нехотя признавался казар. — Чиновники из приграничных провинций привечают крупных торговцев, а торговцы не знают границ.