— Тр-р-р…

Некто крупный, с дрозда, и оранжево-черно-зеленый отпихнул жалко пискнувший серый комочек и принялся глотать зерно за зерном. Улетать он не собирался, какой проглот улетит, пока все не сожрано?! Острые коготки царапали кожу, паршивец жрал, оставшиеся без подачки возмущенно галдели, но отбивать свое кровное не спешили. Матильда сжала кулак, цапнув наглеца за лапы. Пойманный обжора затрещал и забил крыльями, разномастная стайка брызнула в стороны. Этери засмеялась и накрыла пленника рукой.

— Что это за тварь? — чуть смущенно спросила принцесса. — Лопает, как не в себя, а другие — смотри.

— Пш-ш-ш-хр-р-р-вшиш-шк, — прокашляла Этери и перевела: — На талиг это будет… что-то вроде «гордый зеленоштанец».

— Гордый? Гордые на дармовщину не кидаются, так что на талиг он будет… Карлион! На зеленоштанного согласна. Куда его, такого красивого, девать?

— Мне он не нужен, — отреклась от «Карлиона» Этери.

— Я тоже не кошка.

Матильда разжала кулак. «Пш-ш-швхркш-ш-ш» сорвался с места и тяжело — то ли от обжорства, то ли от пережитого потрясения, запорхал к зарослям. Кагетка поморщилась и высыпала все, что оставалось в мешочке, наземь.

— Немного устала, — призналась она. — Дальше, у лестницы, есть скамья… Мы там отдыхали с герцогом Алва, когда он меня провожал. Вы не знаете, где он сейчас?

— На севере, — не совсем соврала Матильда, успевшая себя убедить, что Ворон со скотиной Валме добрались, куда хотели, и ничего с ними не сталось. Ну, прошли дорогой покойников, они еще и не то вытворяли!

Этери в ее положении об исчезающих фресках думать было незачем, но Лисичка раз за разом наводила разговор на синеокого кэналлийца. Матильда уезжала под невинные расспросы, прошло без малого два месяца, а будущая мать при трех стражниках и старухе с рогами по-прежнему вздыхала о пристрелившем папеньку красавце. В казарском семействе к убийцам ближайшей родни вообще относились с нежностью.

— Вот моя скамья. — Лицо кагетки стало мечтательным. Положи она руку на живот, это б не удивляло, но женщина гладила нагретое солнцем дерево. — Это место обмана, но я его люблю… Я смотрю на лестницу, на горы, на туман и думаю: здесь что-то должно произойти. Что-то главное, красивое, а оно все не происходит, только сменяется стража, только уходит лето, как до этого ушла весна, а я остаюсь…

— И долго это продолжается?

— Я не считала, наверное, я всегда ждала. Однажды меня увезли, чтобы вернуть вместе с замком, и я опять жду. Смотрю, как сменяется стража, и жду… К брату кто-то пришел.

— Разве казар наверху?

— В беседку поднимаются, только когда он там.

Полноватый, средних лет человек, судя по одежде — даже не казарон, взбирался по лестнице, иногда делая передышки. Еще двое топтались на площадке, где Бонифаций оставлял своих адуанов. Не воспользоваться таким поводом Матильда не могла.

— Гость не похож на кагета.

— Он одет как торгующий в Гайифе, а сабли перед встречей с казаром снимают. Третьего дня из Паоны вернулся человек, служивший еще отцу, брат им недоволен.

— Врет?

— Слишком много хочет за свои услуги, только Баата никогда не платит дороже, чем оно стоит.

— Всегда?

— Другого я не помню, но когда платят тобой, становится грустно. Давайте поговорим по-алатски, не хочу забывать ваш язык, пусть он мне и не пригодится.

4

Старик Турагис был тронут, о чем с присущей ему прямотой и отписал.