И что же Лукас вознамерился теперь предпринять?

Как странно он смотрел на нее в машине. Фриско не поняла смысла этого нового взгляда.

Когда они прошли через главный вход, пересекли вестибюль отеля (она была рада тому, что Кена за стойкой не оказалось), когда подошли к лифтам – Фриско все посматривала на Лукаса. Его лицо как то помягчело, прежняя жесткость невесть куда делась. Она пыталась угадать, что скрывается за этой сугубо внешней переменой.

И впрямь, что может означать это более доброе выражение его лица? Раздумывая, она воинственно держала спину прямой, а лицо ее выражало решительность. Такой она и вошла в номер.

Может, попытается мягко убедить ее?

Известно ведь, что мух куда проще ловить при помощи меда, а не уксуса, – напомнила она себе. Банально – однако ведь верно.

Собрав остатки самообладания, Фриско поставила свою сумочку на туалетный столик и решительно обернулась, намереваясь лицом к лицу встретить неизбежную свою судьбу.

Лукас в этот самый момент снимал пиджак.

Фриско с трудом проглотила слюну. При виде того, как деловито и спокойно он в ее присутствии раздевался, она вдруг почувствовала необычайную сухость в горле.

Вплоть до сегодняшнего вечера, а стало быть, еще каких нибудь несколько часов назад, действовала негласная договоренность: если один раздевался или одевался, другой чинно выходил из номера, чтобы не мешать и не смущать.

И вот теперь, после того как в церкви были произнесены соответствующие слова, все прежние условности вдруг перестали существовать. Уже одно то, что Лукас так демонстративно разоблачался в ее присутствии, даже не дав ей времени подготовиться к этому зрелищу, не дав ей уединиться в относительно безопасной ванной комнате, – уже одно это лучше всяких слов говорило о наступивших переменах.

Когда он начал вытаскивать из брюк рубашку, Фриско так и застыла на месте, как пришпиленная.

Его пальцы принялись расстегивать пуговки рубашки.

Фриско быстро нашлась.

– Я… гхм… я сейчас кое что возьму и гхм… переоденусь в ванной, – сказала она несколько косноязычно и принялась тянуть на себя ручку шкафной дверцы.

– Хорошо, – он улыбнулся, и от этой его улыбки Фриско сделалась еще более нервной и бестолковой. Тем более, что улыбка Лукаса получилась мягкой и понимающей, совсем как выражение его глаз.

– Я тем временем шампанское открою.

– Шампанское? – она нахмурилась. – Какое еще шампанское?

Он указал в дальний угол комнаты. Возле раздвижной балконной двери, которая выходила на океан, был сервирован на двоих столик: белоснежная скатерть, маленькие тарелочки, блестящее серебро, высокие и узкие бокалы для шампанского. Центр столика занимал поднос с фруктами и разными сортами сыра. Рядом с подносом – низкая широкогорлая ваза, в которой помещались с полдюжины белоснежных орхидей. Около столика – сервировочный столик на колесах: на нем торжественно стояло серебряное ведерко, из которого выглядывала темная узкогорлая бутылка, обложенная льдом.

Странно, что Фриско сразу всего этого не заметила… Что то она совсем не в себе. А главный виновник ее состояния стоял перед Фриско и улыбался, через расстегнутый вырез рубашки виднелась обнаженная грудь.

– Я… гхм… собственно, даже и не обратила внимания, – сказала она, чувствуя себя полной дурой.

– Я уже понял. – Голос его был низким. Когда он шагнул к Фриско, улыбка куда то исчезла.

При первом же его шаге сердце подскочило к ее горлу. А когда Лукас остановился менее чем в двух футах от нее, сердце Фриско грохотало так, что его можно было слышать со стороны.

Лукас поднял руку.

Фриско подавила в себе желание отступить.

Его пальцы чуть коснулись ее шеи.

Она затаила дыхание.