— Вот новости! Туфелька давно раздоена.

— В чём же тогда суть? — спрашивает Павел Герасимович. Валя вся покраснела и говорит:

— Без песен она молоко зажимает.

Володька, конечно, разбушевался и даже стал обзывать Валю, но Павел Герасимович остановил его и говорит:

— Между прочим, Сатюков, такие случаи на практике бывают.

Они пошли в коровник, Валя взяла подойник со скамейкой, протягивает Володе.

Он пристроился, набрал в руку вазелина, стал массировать вымя. Корова стоит спокойно, хвостом бьёт мух. У Володьки аж пот выступил на лбу. Начинает доить… Пустой номер. Нету молока. Начисто.

— Картина ясная, — сказал Павел Герасимович. — Теперь вы, Катышева.

Садится Валя на скамейку, чешет корове бок, чтобы она успокоилась, и тихонько затягивает:

Корова перестала бить мух, повернула голову на голос, слушает. Володька Сатюков крутит носом.

А Валя поёт.

— Почём билеты в оперу? — спрашивает Володька.

Тут она как взялась за вымя, молоко как ударит в подойник — и пошло, и пошло… Павел Герасимович тут же авторитетно сказал:

— Вот, Сатюков, что значит индивидуальный подход к живому организму. Такую же картину мы имеем с Сёмкой. Белов, Константин, попрошу тебя снять очки.

Я снял свои очки, понимая, что мы сейчас пойдём мимо Сёмки. Дело в том, что он ненавидит очки. От них он становится как припадочный. Сёмке три раза в жизни вставляли кольцо в ноздри. И все три раза это делал наш кузнец в очках. С тех пор у Сёмки в голове буквально всё мутилось, когда он видел очки.

Вообще-то у нас в училище из-за него было уже много неприятностей. Но Павел Герасимович очень ценил его за породу. После того как Сёмка поднял на рога очкастого заведующего чайной и закинул его за дрова, стоял вопрос о переводе Сёмки в другой район. Но Павел Герасимович повсюду ездил и доказывал:

— В крайнем случае выгоднее перевести завчайной, чем племенного быка.

В конце концов и сам пострадавший забрал свою жалобу: училище заплатило ему за порванный пиджак, а суда он боялся: были свидетели, что Сёмка поднял его, когда завчайной лежал нетрезвым на территории нашей усадьбы.

Сейчас, когда мы проходили мимо Сёмкиного стойла, он положил свою короткую, грузную морду на перекладину и зло переминался с ноги на ногу. Чёрная шерсть на его гладком каменном туловище лоснилась. Я-то лично не уважаю такую тупую силу, восхищаться тут особенно нечем. Не велика заслуга покалечить нашего доброго Тузика. Сила есть — ума не надо. Но Павел Герасимович, наверное, придерживался другого мнения. Он сказал, проходя мимо Сёмки:

— Красавец!

— Сёмка стрельнул в него маленькими бешеными глазками и промычал: «Поговори, поговори у меня!..»

Мы все с благодарностью посмотрели на толстую цепь, которая, свисая из кольца в бычьем носу, обматывала его переднюю ногу.

Не думал я, что в тот же вечер мне придётся встретиться с Сёмкой на воле.

Пошли мы с Володей Сатюковым накосить клевера для молодняка. Сперва было здорово жарко, а потом солнце стало униматься. В наших северных местах земля остывает быстро, особенно в низинах: туда раньше всего заползает холод и гонит с земли пар, туман. Косили мы и а взгорье, на холме. А холм спускался к маленькому озерку. Берега у него были тряские, топкие: станешь на траву и трясёшься, как на пружинном матраце.

Клеверу на холме было не так чтоб много: только полакомиться телятам. Над ним гудели и ныли пчёлы. Мы лежали на скошенной траве. Рядом на кусте висела густая паутина. Она была выткана в форме правильного многоугольника, словно паук решал трудную геометрическую задачу. Я сказал об этом Володе. Он удивлённо на меня посмотрел:

— Неужели ты можешь думать о такой чепухе?

Володя попал в моё самое больное место: я действительно часто замечал, что думаю о разной ерунде.