Сейчас, лёжа на скошенном клевере, я искренне пожаловался Володе на этот свой недостаток. Мы не были близкими товарищами, но недавно я расшиб ему губу из-за Тузика, и теперь мне невольно захотелось показать, что нисколько на него не сержусь. Выслушав меня, Володя сдвинул брови домиком и сказал:

— Ты знаешь, это странно. По-моему, на собрании гораздо легче говорить, если ты согласен с предыдущим оратором.

— Почему? — спросил я.

— Потому что ты развиваешь и продолжаешь его правильные мысли. Представь себе, я делаю доклад по какому-нибудь вопросу. Ведь я же готовлюсь, читаю литературу, советуюсь со старшими… А ты вышел и рубишь с кондачка!

Я начал было ему возражать, но у него вдруг сделались круглые глаза: он смотрел поверх моей головы.

— Здрасьте, пожалуйста! — перебил меня Володя и поднялся с травы.

Я обернулся, перекатившись через спину.

К нам шёл Сёмка.

— Сними очки, — быстро сказал Володя.

Теперь Сёмка был совсем близко. Мы видели, что из ноздрей у него медленно каплет наземь кровь: очевидно, он вырвал кольцо из носу и удрал. На ходу он тряс головой, не замечая нас.

— Пожалуй, пройдёт мимо, — сказал Володя.

Сёмка огибал холм ниже того места, где мы косили. Боль и злость гнали его куда глаза глядят.

— Вот чёрт! — выругался Володя. — Ведь он же сейчас утонет в трясине…

Сперва мы заметались на одном месте, не зная, как помочь беде, а потом бросились к быку.

— Сёмка! Сёмка! Сёмка! — кричали мы на бегу.

Он даже не обернулся. До топи оставалось метров сто. Мы догнали быка, забежали с двух сторон вперёд и фальшиво-ласковыми голосами попытались его задержать:

— Сёмочка, Сёма!..

Он пошёл на нас, как танк. Мы брызнули врассыпную. Судя по тому, что у Володи лицо было испуганное, я, вероятно, тоже представлял собой неважную картину.

— Надо бежать за помощью, — торопливо сказал Володя.

— Но кто-нибудь из нас должен остаться и задержать его, — сказал я.

— Само собой разумеется, — сказал Володя. — Я мигом домчусь…

И вот я остался с Сёмкой.

Пока мы рассуждали, он ушёл ещё метров на шестьдесят вперёд. Я хорошо знал берег этого подлого озерка: стоило Сёмке пройти мимо одинокой сосны, как в десяти шагах он провалился бы.

И тут я вспомнил про свои очки. Нацепив их на бегу дрожащими руками, я отчаянно заорал:

— Стой, Семён! — и оказался перед самым его окровавленным носом.

Он поднял голову.

Мне и сейчас ещё становится жутко, когда я вспоминаю его морду. Увидев мои очки, он так рассвирепел, что мне показалось, будто у него из ноздрей повалил пар. Всё это продолжалось одно мгновенье. В следующую секунду я уже мчался прочь, слыша за собой тяжёлый топот и сопенье Сёмки.

Я не знаю, что должен чувствовать человек, находясь в смертельной опасности. Я лично ничего не соображал и не чувствовал. И кажется, я что-то кричал от страха, но слов не помню.

Он меня уже настиг, ткнувшись носом в мою развевающуюся гимнастёрку, но тут я увидел сосну и метнулся за неё. Сёмка тяжело проскочил мимо и тотчас остановился. Задыхаясь, я взобрался на дерево. Это была молодая, совсем не толстая сосна, а сучья у неё были и подавно тонкие.