— Я как-то не подумал… Ну конечно — элементарный здравый смысл! В самом деле, ты ведь не можешь раскрыть тайну исповеди.

— Не было никакой исповеди, и я мог бы рассказать, но не стану.

— Ты не смог бы нарушить священный…

— Заткни свою глотку!..

Таким он дядю никогда еще не видел.

Отец Хёрли взял маленькую сумку на случай, если потерпевший серьезно пострадал и придется соборовать его прямо у обочины неосвещенной дороги на окраине Дублина.

— А мне что делать?

— Идти домой. И лечь в постель.

— А машина?

— С машиной я разберусь. Отправляйся домой… С глаз моих!

Велосипедистом оказалась девушка. Судя по студенческому удостоверению в ее бумажнике — мисс Джейн Моррисси. Ей было девятнадцать. Она была мертва.

Вот всегда так, сказали полицейские. Они достаточно насмотрелись на подобные случаи. Вечно одно и то же — труп на обочине, дело рук какого-нибудь ублюдка, который и не подумал остановиться… Кошмар! Один полицейский снял фуражку и вытер лоб, второй закурил. Они обменялись взглядами через голову священника, приятного, с мягкой речью человека лет пятидесяти с лишним. Он читал молитву над мертвой девушкой, всхлипывая, точно ребенок.

Я сделал это ради Лоры — твердил себе потом бессонными ночами отец Хёрли; он не мог спать, не мог провалиться на семь-восемь часов в глубокое, без сновидений забытье. Он сослался на исповедь, иначе пришлось бы донести на единственного сына своей сестры, сообщить, что он сбил человека и скрылся с места происшествия. С точки зрения священника, принимающего исповедь, он обязан был уговорить парня сознаться в преступлении.

В жизни все не так, как в старом черно-белом фильме с Монтгомери Клифтом о священнике, терзаемом мучительными сомнениями. Сегодня священник обязан настаивать: если кающийся хочет отпущения грехов и очищения, он должен взять на себя ответственность за свои действия, должен заплатить за причиненный им ущерб.

Но Джеймс Хёрли думал о Лоре.

Это была единственная возможность уберечь ее. Это был способ дать понять ее слабому сыну, что он, отец Хёрли, вел себя в этом деле скорее как грешник, чем как духовник. Его поступку нет оправдания как с точки зрения гражданских, так и церковных законов.

Он солгал сержанту — сказал, что понятия не имеет, кто водитель, это был телефонный звонок — кто-то в истерике пытался исповедаться. Он солгал кюре, сказал, что ночной гость был нищим, просил милостыню.

Он солгал сестре, когда та спросила, почему он не может к ним приехать. Много дел в приходе, сказал он. А правда была в том, что он не в состоянии смотреть им в глаза. И не в силах был выслушать очередную историю, подтверждающую совершенство Грегори.

Машину Грегори он перегнал на станцию техобслуживания в месте, где его никто не знал, на другом конце Дублина. Хозяину-механику сказал, что вел машину кюре и задел ворота. Механик рад был услышать, что и священник способен дать маху; он выправил вмятину и произвел полный осмотр.

— Комар носа не подточит, — сказал он, радуясь, что участвует в маленьком сговоре. — Теперь кюре, хоть убей, ничегошеньки не заметит.

— Сколько я вам должен?

— Да о чем вы, отец, пара пустяков. Помолитесь за меня и за мою старенькую маму — ей последнее время нездоровится.

— Я не оплачиваю ремонт молитвами! — Священник побелел от гнева. — Ради всего святого, приятель, скажи, сколько с меня!

Испуганный механик, запинаясь, выговорил сумму. Отец Хёрли пришел в себя. Он положил руку ему на плечо и сказал:

— Пожалуйста, простите. Я очень сожалею, что вышел из себя и накричал на вас.