По лицу человека разлилось облегчение.

— О чем речь, отец. Нет ничего хуже для настроения, чем врезаться в какие-нибудь пакостные ворота, в особенности для почтенного духовного лица вроде вас. Не берите в голову, повреждения-то никакого, можно считать, и не было. Так, одно название.

Отцу Хёрли вспомнилось бледное лицо девятнадцатилетней Джейн Моррисси, студентки социологического факультета, девичье лицо, одна сторона которого была залита быстро высыхающей кровью. На мгновение ему сделалось дурно.

Он знал, что его жизнь никогда уже не будет такой, как прежде. Знал, что перешагнул какую-то границу и оказался в другом мире — мире лжи.

Ключи от машины он положил в конверт и бросил в почтовый ящик Грегори. Поставив машину на стоянке, вернулся пешком в дом священника.

В вечерних газетах он прочел о несчастном случае, слышал обращение к очевидцам по радио.

Потом он сыграл со старым кюре партию в шашки, но мысли его были бесконечно далеко от игры.

— Хороший ты человек, Джеймс, — говорил кюре. — Ты не поддаешься мне, как другие. Очень хороший человек.

Слезы навернулись на глаза отца Хёрли.

— Нет, каноник, я очень слабый человек, глупый, пустой и слабый.

— А-а, мы все глупые, пустые и слабые, — возразил кюре. — И все-таки есть в некоторых из нас хорошее, в тебе-то уж точно есть.

Эти страшные дни были уже в прошлом, а бессонница все не проходила. Он возобновил отношения с племянником — натянутые, формальные.

Сразу же после случившегося Грегори позвонил ему, чтобы поблагодарить за машину.

Отец Джеймс Хёрли спокойно проговорил в трубку:

— Боюсь, его сейчас нет.

— Но это же ты, дядя Джим… — Грегори недоумевал.

— Я уже наговорил столько лжи, Грегори. Одной ложью больше, одной меньше… — Голос у него был усталый.

— Пожалуйста, пожалуйста, дядя Джим, не говори так. Тебя кто-нибудь сейчас слышит?

— Понятия не имею.

— Можно мне зайти?

— Нет.

— А завтра?

— Не показывайся мне на глаза, Грегори. Никогда.

— Но я не могу… Не вечно же мне тебя избегать. Во-первых, я этого не хочу, а во-вторых, что подумают мать с отцом? Это будет выглядеть… ну, сам понимаешь как.

— Вряд ли они хоть когда-нибудь догадаются. По-моему, тебе нечего волноваться. Они никогда не поверят, что это был ты. Для них это будет всего лишь коротенькая газетная заметка, еще один печальный инцидент на улицах Дублина…

— Нет, я говорю о нас… Что, если мы больше не будем друг с другом разговаривать?

— Я думаю, мы будем разговаривать. Дай срок. Дай мне время.

Грегори никак не мог до него достучаться — не мог целыми неделями. Стоило ему появиться в доме священника, дядя извинялся: ему надо срочно бежать по вызову к больному. Если он звонил — повторялось то же самое.

В конце концов Грегори выбрал то единственное место, где точно мог рассчитывать на безраздельное внимание человека, который его избегает.

Окошечко в исповедальне отодвинулось. В нем показалась красивая голова отца Хёрли. Священник не смотрел на кающегося; подперев голову рукой, он смотрел вперед и чуть вниз. Поза слушателя.

— Да, дитя мое, — начал он как обычно.

— Благословите, отец, ибо я согрешил, — произнес в свою очередь традиционную фразу и Грегори.

Голос был слишком знакомым, не узнать его было нельзя. Священник в смятении вскинул голову.

— Боже правый! Ты решил вдобавок посмеяться над таинством? — зашептал он.