Глупое и бессмысленное видение. Только потому, что за последние несколько дней неравенство между ними, как казалось, исчезло, это ничего не меняло. Неравенство снова возникнет с достаточной остротой, если семья Мири узнает, что она с ним, и пошлет кого-нибудь за ней. Или когда он настигнет Серебряную розу и ее орден и ему придется судить их за колдовство.

Он сделает все возможное, чтобы сдержать обещание в отношении девушки Моро, и передаст ее на попечение Мири. Он не сомневался, что после этого она долго не задержится с ним. Как бы сильно Мири ни осуждала Серебряную розу, ее доброе сердце никогда не сможет выдержать суда над ней и казни.

Она заберет Кэрол и вернется на остров Фэр. Он никогда больше не увидит Мири, и так должно быть, так лучше для них обоих. У них не было будущего, их прошлое омрачено мучительными воспоминаниями, в которых слишком много сожалений. У них было только настоящее. Хотя Симона мучило опустошительное ощущение утраты, он постарался избавиться от него, решив не портить той радости, которую видел в глазах Мири, когда она осматривала его ферму.

Когда они подъехали к конюшне, он указал ей на огород за домом. Девушка кивнула, взгляд ее был прикован к Симону. Не успела она подумать, что узнала его, как он снова удивил ее.

Она не знала, как понимать его слова о том, что он собирается отвести ее домой. Это могло быть какое-нибудь жилище над торговой лавкой или комната в гостинице, которую он снимал, но совершенно не такое процветающее обширное хозяйство.

Ей казалось, что он одинокий странник, который не мог назвать своим ни одно место на земле. Несмотря на то? что эта ферма принадлежала ему, он продолжал утверждать, что не имеет никакого отношения к ней. Но к этому замечательному дому не имел отношения только Ле Балафр, охотник на ведьм, с его зловещей повязкой на глазу, устрашающим черным облачением и беспокойным взглядом. Симону Аристиду все это было вполне свойственно, подумала Мири, если бы только он позволил себе.

Когда из конюшни вышли старый конюх и молодой помощник, чтобы заняться их лошадьми, Мири не заметила на их лицах особого раболепия перед Симоном. Они вели себя уважительно, приветствуя Симона с возвращением домой. Отчужденность чувствовалась со стороны Симона, когда он слез с лошади. Он не был груб или недружелюбен, отвечая на приветствия мужчин, просто сдержан и замкнут, отгородившись от них своей невидимой стеной.

Но эта стена никак не отпугнула молодого юношу, работавшего в саду. Завидев Симона, он уронил мотыгу и с громким возгласом помчался через конюшенный двор в сопровождении черно-белой собаки. Юноша был большой и нескладный, с копной светлых волос, круглым румяным лицом и оттопыренными ушами. На бегу он размахивал своими длинными большими руками, радостно крича:

– Господин Симон! Господин Симон! Вы вернулись.

Он мчался к Симону так быстро, что, казалось, мог сбить его с ног. Но в последний миг юноша остановился, крепко обнял Симона, а собака радостно носилась вокруг них и лаяла.

Мири слезла с лошади, передав Самсона в руки конюхов, едва замечая, что делает, потому что не могла оторваться от восторженной сцены. Она почти ожидала, что Симон одернет юношу или оттолкнет его. Несмотря на то, что вид у Симона был довольно растерянный, потому что эту сцену наблюдали Мири и конюхи, он неуклюже похлопал молодого человека по рыхлому плечу.

– Э-э… я тоже рад тебя видеть, Ив. Но дай мне перевести дух.

Юноша отпустил Симона, радостно улыбаясь. Собака припала к земле, прижала уши и зарычала, но Ив резко оттолкнул ее.

– Эй, ладно, Бью! Молчать! Что с тобой? Это наш господин Симон. Ты его помнишь. Веди себя прилично и поприветствуй его как следует.

Собака склонила голову набок и еще раз глухо гавкнула. Но Симон сделал именно то, что сделала бы Мири: присел на корточки и, без лишних движений, протянул руку, чтобы собака ее понюхала.