Симон никогда не думал о ферме так, никогда не называл это место домом, по крайней мере, пока не заговорил об этом с Мири.

– Мой дом, – медленно повторил он, будто слово это было непривычно для его языка. – Да, полагаю, так и есть.

Мири сдвинула шляпу на затылок, широко открыв глаза от удивления. Симон не понял, радоваться ему или обижаться.

– А что ты ожидала? Что я живу в каком-нибудь темном подземелье, окруженный орудиями пыток?

– Я вообще не думала, что у тебя есть дом. В первую ночь ты говорил о том, что пытался где-то осесть, но у меня сложилось впечатление, что ты оставил надежду. Ты сказал, что считаешь себя неприкаянным.

– Так и есть, но мне нужно где-то хранить свои документы, одежду и книги. Становлюсь слишком старым, чтобы жить тем, что могу унести с собой в седле. Но здесь я не был с тех пор, как Серебряная роза начала покушаться на мою жизнь. Не хочу подвергать опасности людей, которые тут живут. Не стал бы рисковать и теперь, если бы не потребовалось просмотреть записи. У меня отличный управляющий, и все идет гладко, так что мое присутствие здесь не обязательно.

Его объяснения вызвали знакомую складочку на лбу Мири. Когда они медленно спускались в долину, она вертела головой из стороны в сторону. Симон пытался представить, какой ей показалась ферма. Вряд ли она могла произвести большое впечатление на женщину, которая выросла в прекрасном особняке среди красот острова Фэр, с его дивными лесами и восхитительными берегами.

Несомненно, ферма не шла ни в какое сравнение с тем, что ждет ее, если она выйдет замуж за Мартина Ле Лупа. По словам Мири, ее великолепный Волк занимал высокое положение при дворе короля Наварры, который вовсе не был похож на извращенца короля Франции, которому Симон служил с большой неохотой.

Генрих Наваррский был проницательным и отважным, с невероятной жаждой жизни, похожий на самого Ле Лупа. У них с Мири, возможно, будут роскошные апартаменты в королевском дворце. Возможно, Мартин получит собственные владения, гораздо более впечатляющие, чем скромный дом Симона. Это не имеет никакого значения, убеждал себя Симон, не собирается же он стать соперником Ле Лупа. Тем не менее, он с нетерпением ждал реакции Мири.

– Земля простирается от того леса, где мы были, до тех холмов вдали. – Симон сделал широкий жест рукой. – Там, за холмом, маленькая деревня, и некоторые крестьяне из тех домов помогают убирать пшеницу и яблоки осенью. Поле граничит с ручьем и частью леса, где козы могут свободно пастись. Есть еще небольшая отара овец, несколько свиней и…

Симон замолчал, снова поняв, что слишком много говорит. У него появилась жалкая привычка вести себя так в присутствии Мири.

– Вот и все, – закончил он, опустив руку на поводья. – Всего лишь маленькая ферма. Ничего особенного.

Мири посмотрела на него, поудобнее усевшись в седле.

– Симон, это же замечательно, – сказала она, и ее улыбка расцвела внутри него.

Ему пришлось сделать усилие, чтобы не улыбнуться в ответ ей, и еще большее усилие, чтобы не поцеловать ее в сладкие губы. Как этой женщине удавалось выглядеть такой привлекательной с растрепанными волосами, в пыльной шляпе и бесформенной рубахе и штанах? Но ее прекрасное лицо светилось, а в серебристо-голубых глазах отражались ажурные облака.

Симон попытался представить Мири во дворце, в центре придворной жизни, затянутую в корсет, в фижмах, дорогих шелках и драгоценностях, а ее волосы лунного сияния упрятанными под модный чепец. Но у него ничего не получилось. Выходило нечто похожее на пойманную лесную фею, спрятанную в стеклянном кувшине, потускневшую, с поникшими крылышками.

Гораздо легче было представить ее здесь, на своей ферме, скачущей по полям или плещущейся в пруду с распущенными по плечам волосами, гуляющей в лугах с искрящимися от смеха глазами и с новорожденным ягненком на руках, который доверчиво упирается ей в подбородок.