– Это… это я, Мири, – заикаясь, произнесла девушка, уклоняясь от ножа.

Симон медленно выдохнул, опустил нож, прислушиваясь к голосу. Как только он разглядел ее в лучах заходящего солнца, слова стали лишними.

Он узнал бы Мири где бы то ни было, несмотря на то что, она была одета в мужской крестьянский наряд. Ее длинные белокурые волосы были туго заплетены и уложены вокруг головы. Большая широкополая фетровая шляпа свалилась с головы, когда он схватил ее за руки, или она просто держала ее в руке, неслышно подкрадываясь сзади.

Он не сознавал, как сильно схватил ее, пока она не напомнила.

– Симон, пожалуйста, мне больно.

Он отпустил ее и убрал нож. Наконец-то обретя голос, хрипло потребовал:

– Мири, какого… какого черта ты здесь делаешь?

Она потерла покрасневшую руку, очень спокойно для женщины, которой только что угрожали охотничьим кинжалом. Не отвечая, она прошла мимо Симона, посмотрев на могильный камень.

– Кто такой Лука? Это имя апостола. – Мири искоса посмотрела на него пронизывающим взглядом. – Не думаю, что в этой могиле покоится кто-то из апостолов, Симон.

Симону не понравилось, что он покраснел и смутился, когда Мири застала его здесь в такой сокровенный момент.

– Это… это могила одного из брошенных младенцев, о которых я тебе говорил, – смущенно произнес он.

– Почему он похоронен здесь один? Так далеко от деревни?

Симон стиснул зубы:

– Потому что проклятый священник не позволил Луке лежать в освященной земле. Он не был крещен и к тому же он сын женщины, связанной с дьяволом Мне ничего не оставалось, как похоронить его здесь и…

– Его похоронил ты? – прервала его Мири, сделав большие глаза.

Симон почувствовал, что покраснел еще больше.

– А кто еще? Даже его собственные бабка и дед боялись прикоснуться к нему. Так что же мне оставалось делать? Бросить его маленькое тельце на растерзание диким зверям?

– Нет, конечно, нет. – Мири положила руку ему на рукав. – Ты все правильно сделал для него, Симон. Земля – его мать. Какой бы холодной она ни была, как бы ни был жесток мир над ней, она приняла Луку в свои нежные объятия.

Симона всегда настораживали языческие высказывания Мири. Похоже, она это почувствовала, потому что добавила:

– Извини, я не обидела твоих католических чувств?

– Нет. – Вообще-то образ, нарисованный Мири, был необычайно приятный. Ему понравилась мысль о том, что он не закопал Луку в холодную бесчувственную землю, но вернул его в материнские объятия. Несомненно, земля для него была лучшей матерью, чем та, которая его родила.

Симон удивился сам себе, признавшись:

– Я теперь плохой католик. Уже много лет не был на службе.

– Но этого малыша ты назвал в честь апостола.

– Подумал, ему будет лучше называться именем одного из святых. Может быть, это будет неким оправданием его, если законы рая действительно такие суровые. – Мужчина стал переминаться с ноги на ногу, чувствуя себя глупо, объясняясь перед ней. – Как ты заметила по моей лошади, я не умею давать имена.

– Очень даже умеешь, – улыбнулась Мири, но продолжала всматриваться в его лицо с тем выражением, от которого ему всегда было не по себе.

– Ты так и не ответила на мой вопрос, – сказал он. – Что ты здесь делаешь?

– Тебя ищу. – Мири наклонилась за шляпой, валявшейся на земле. – Ты пришел на остров Фэр за помощью, не так ли? А теперь мне нужна твоя помощь. – Она опустила глаза, теребя пальцами край шляпы, и слегка дрожащим голосом добавила:

– Понимаешь, я… я нашла собственного Луку.