Закрывшись в своей спальне, Софья развернула клочок бумаги. «Твой муж завтра не вернется из Царского Села. Если хочешь прокатиться верхом, Хан под седлом будет ждать тебя завтра ночью. Поезжай к северным воротам города. Я буду ждать тебя за заставой».

Откуда ему известно, что Павел не вернется? Впрочем, это не имеет значения. Сердце уже забилось, разгоняя по жилам кровь и возвращая ее к жизни. Она уже два месяца не ездила на Хане. В тех крайне редких случаях, когда муж позволял ей верховые прогулки в своем обществе, ей разрешалось кататься только в дамском седле и то на самых смирных кобылах. Борис рассказывал, что ему дано указание ежедневно выводить жеребца на разминку, гонять его по кругу и всячески о нем заботиться. Мужик при этом едко заметил, что князь понял ценность животного, как только его увидел, но до сих пор не решил, как распорядиться столь необычным капиталом. Но теперь она поедет на Хане… Помчится как ветер в ночную свежесть, в предрассветные сумерки, увидит восход солнца… И эту радость разделит с ней Адам Данилевский. Переходя от тех глубин отчаяния и беспросветности, в которых она пребывала, к таким ослепительным высотам оказался настолько стремительным, что Софья почувствовала головокружение.

Однако радость не помешала ей разорвать записку на мельчайшие клочки. Когда Мария пришла в спальню, чтобы помочь госпоже одеться к ужину, служанку встретил уже ставший привычным равнодушный взгляд и ровный, покорный тон узника, смирившегося со своей участью и не смеющего мечтать о свободе.

Ночью, покидая ее спальню, князь сообщил, что с рассветом уезжает и вернется поздно вечером.

– Не ждите меня к ужину, – заметил он, запахивая полы халата. – Если я не смогу выехать из Царского Села в середине дня, вернусь не раньше десяти вечера. После ужина, я к вам зайду.

– Только об этом и мечтаю, – с горькой усмешкой прошептала Софи и замерла, моля Бога, чтобы он не расслышал.

– Что? – сдвинул брови князь.

– Счастливого пути, Павел. – Она прикрыла веки, чтобы тот не заметил сверкнувших глаз.

– Во время моего отсутствия, – жестко произнес Дмитриев, – вы должны оставаться дома. Не хочу беспокоиться за вашу безопасность, дорогая, и я должен быть уверен, что мои люди вас оберегают. – Улыбка тронула его тонкие губы. Откровенный приказ о содержании под стражей. Оберегать – значит следить. Софья уже не раз испытала это на себе. Но он никогда не признается в желании заточить ее. Все запреты представлялись исключительно как его забота о ней. Пожалуй, он самый заботливый и внимательный муж во всем Петербурге, горько подумала Софья, услышав, как закрылась за ним дверь. Она не сомневалась, что именно так он объяснит свою постоянную настороженность и подозрительность, прежде чем сочтет ее достаточно, по его мнению, воспитанной, чтобы выйти в свет.

Она осторожно встала с постели и пошла за кувшином с холодной водой, чтобы снять болезненные ощущения – неизбежное последствие этих ночных насилий над неготовым, необласканным телом. По крайней мере, завтра она будет спать одна, если Адам сдержит свое обещание, а потом… Сердце се затрепетало от радости в предвкушении завтрашней поездки верхом в компании с Адамом Данилевским ночью, вдали от чужих глаз.

Когда князь Дмитриев на следующее утро прибыл в расположение Преображенского полка, он застал там настоящий хаос. В одном из помещений загорелась корзина для бумаг. Пожар заметили раньше, чем он охватил все здание, но теперь предстояло провести расследование, проверить, какие документы уничтожены, какие пострадали, заняться поисками виновного, проявившего преступную беспечность. Генералу пришлось взять расследование в свои руки, на время отложив свой отъезд в Царское Село. Его адъютант, конечно, мог бы и сам со всем справиться, но, насколько было известно адъютанту, все вопросы дисциплины генерал предпочитал решать самолично.