— Святой отец?

— Нет, это я, брат Аугустус. Что ты делаешь, Маленький Монах?

— Молюсь… и думаю.

В темноте послышался тихий смех.

— Думаешь, брат мой? О чем же ты думаешь?

— Не знаю, — вздохнул он в ответ. — О том времени, которое не могу хорошо вспомнить. Ты не поймешь.

— Ты так полагаешь?

Когда-то, в то страшное время, когда произошло восстание 1715 года, брат Аугустус был якобитом. Он боролся самозабвенно и готов был вцепиться в горло всякому, кто пошел бы против него, а когда его имя попало в списки разыскиваемых, укрылся здесь, в тиши романтичного монастыря в Беркшире, стал набожным и толстым, и оба эти обстоятельства помогли всему миру забыть о нем.

— Ты считаешь, я не пойму, брат мой?

Но монах уже поднялся с колен, бормоча что-то себе и всемогущему Господу. Пришло время убивать гусей. Брат Аугустус вдруг с нежностью посмотрел на него. Безобидный, приятный человек…

— Ты не знаешь, что значит убивать по-настоящему, — сказал брат Аугустус почти шепотом.

— О нет, знаю, — неожиданно ответил монах.

— Что ты знаешь?

— Это я виноват в том, что она утопилась в колодце. Дин-дон, моя бедная девочка! Но я не могу вспомнить, кто она. Брат Аугустус, я не могу вспомнить, кто она.

И толстяк остался стоять, глядя вслед Маленькому Монаху, который отправился резать гусей.

Даже для английского климата Рождество выдалось холодным. И Джозефу, хотя и довольно сильно опирающемуся на свою трость, поручили собственноручно принести апельсинов для празднования Крещения.

— Ты старый? — спросила его внучка Пернел.

— Конечно, черт возьми! Разве не видно?

— И да, и нет. Ты замечательно выглядишь в своем наряде.

Она была такой, что лучшего и желать нельзя. Смышленой, потому что рождена дочерью Тэмсин Миссет, Сары, — Гарнет женился на дочери одной из самых старых и знаменитых семей якобитов, — красивой, потому что унаследовала чистые глаза Сибеллы и темные роскошные волосы миссис Миссет, преданной, поскольку в ее груди билось честное сердце Мэтью Бенистера, а в жилах текла смелая кровь Майкла Миссета, и таинственной — в девочке было что-то и от рода Фитсховардов с их темной мистикой.

— Ты говоришь, как взрослая. Что ты знаешь о тех далеких днях и о великом щеголе Джозефе Гейдже?

Идя рядом с внучкой, он положил руку на ее густые черные волосы, мечтая о том, чтобы она запомнила его, мечтая воссоздать для нее свой прежний образ, предстать перед ней таким, каким был в глазах всего модного лондонского общества.

— Я знаю только то, что рассказывали мама и папа. Что ты был самым ловким обманщиком в Европе, мог принять любой облик, как угодно изменить свою внешность. А еще я знаю, как ты и бабушка Тэмсин участвовали в самом увлекательном похищении всех времен. Это было ночью, шел сильный снег, и вы вызволили из монастыря заключенную там принцессу Клементину ее и переправили к королю Джеймсу.

Ее глаза горели, когда она рассказывала ему эти истории о его же собственных похождениях, которые с каждым разом все больше приукрашивались и обрастали новыми подробностями.

— Дедушка?

— Что, моя маленькая мышка?

— А это все и вправду с тобой случалось?

— Да, и не только это. Ты слышала историю о том, как я уехал из Англии без гроша в кармане и как твой отец, Черномазый и я сам жили на хлебе и воде во время всего нашего пути в Испанию?

— Да, и о том, что ты понравился королю за свою храбрость, а королеве — за свою обходительность так сильно, что они подарили тебе серебряный рудник, и ты стал самым богатым человеком в Испании.