Чувство удовольствия наполнило ее, едва занавески носилок ритмично закачались в такт шагам дюжих нубийских носильщиков, отобранных за их большой рост и широкую поступь.

Но что самое удивительное, Марию, по слухам, не только терпела императрица Ирина, но ласково принимала не по годам развитая и образованная дочь императора Анна. В свои четырнадцать лет она вела летопись не только царствования своего отца, но и пребывания франкских крестоносцев на их земле.

У ворот Приморского дворца, сверкавших белизной в лучах утреннего солнца, графиню Корфу встретили любезно; ее носилки немедленно пропустили внутрь. Выпорхнув из них у портала, она исчезла, в складках драпировок.

Час спустя стратег Мануэль Бутумит появился во дворе дворца, вскочил на коня и во главе копьеносцев поскакал к Священному дворцу, иначе именуемому Львиным дворцом. Суровая улыбка играла на загорелом лице армянина. Алексею Комнину, христолюбивому императору римлян, должны понравиться новости, которые он ему везет.

– Милорд! Милорд! Солнце уже высоко, а нам сегодня многое предстоит сделать.

Широкое обветренное лицо Герта склонилось над Эдмундом де Монтгомери. Тот испустил стон. Никогда раньше не мучался он от такой страшной головной боли, даже когда получил тяжелый удар булавой по шлему. Он был потрясен, изумлен, обнаружив, что ничего практически не может вспомнить из того, что говорилось или делалось после того, как он вошел в библиотеку. Они с Сибиллой вели какой-то длинный разговор. Осушили не одну чашу с вином. Сладчайший Иисус! Что за дьявольская боль раскалывает ему череп!

– Ты нашел подходящую конюшню для Громоносца?

– Да, милорд, – усмехнулся Герт, поднося ему платье и медную лохань с ледяной водой, – но я не знаю, стоит ли оставлять вашего боевого коня в Хризополе.

– Это почему? – пробурчал Эдмунд, поднимая мокрое лицо.

– А потому, милорд, что на южном берегу Босфора нагло хозяйничают не только неверные, но и многие другие люди, оставшиеся без господ. Они лихие головорезы, эти вооруженные разбойники, недобитые прошлым летом ратниками Красного Льва. Многие сторонники Петра Пустынника и Вальтера Голяка избежали тогда верной гибели.

Герт положил перед господином свежую тунику, тазик с бритвенными принадлежностями и стал затачивать нож для бритья на своем мозолистом крае собственной ладони.

– Милорд, – заговорил он нерешительно, – я не знаю, как с этим быть.

– С чем?

– Когда я вернулся в город, ко мне без стеснения начала приставать молоденькая девчонка.

– Это неудивительно. Ты у нас веселый плут, – машинально ответил Эдмунд, который все еще пытался припомнить события минувшей ночи; он слабо улыбнулся и сделал попытку подняться, но тут же вновь повалился на постель с болезненной гримасой. – Ну, и что же было с этой шлюшкой?

– Она говорила не обо мне, а о вас, милорд. Эдмунд зевнул.

– Обо мне? И что она собой представляет?

– Ничего особенного. Несмотря на очень молодые годы, она раскрашена и одета как гулящая девка.

– Да? И что же она тебе говорила?

– Она слезно просила дать ей честную работу в этом дворце. Клялась, что лучше других может шить и вышивать.

На этот раз Эдмунд сделал поистине гомерический зевок.

– Это редкий случай, – сказал он. – Шлюха захотела честной работы. – Он с удовольствием искал повод отвлечься от мучительных сомнений и угрызений совести, которые все чаще возникали в его мозгу. – Ну и как же она выглядит, эта твоя…

Герт Ордуэй поскреб свои жесткие соломенные волосы и самодовольно усмехнулся:

– Это, скажу вам, лакомый кусочек, ее бы только получше отмыть.

– А ты готов осуществить это?

– Святой Олаф, нет! – выпалил молодой саксонец, подхватывая кожаную перевязь с латунными бляхами и с притворным вниманием изучая пряжку.