Мы с адвокатом ставили палатку там, где показал картавый – на самом краю обрыва. Рамазанов едва мог разогнуть окоченевшие пальцы, и мы провозились с установкой до начала сумерек. Я закинул наши с Валери коврики и спальники внутрь, но картавый выволок их наружу и расстелил их прямо на снегу, метрах в пяти от палатки, тоже на краю обрыва.

– К сожалению, мой мешок утонул в водах Пянджа, – пояснил он. – В этом есть доля и вашей вины. А потому кому-то из вас, – он посмотрел на нас с адвокатом, – мешочка не достанется.

Он наполовину залез в спальник, который лежал на снегу, оставив свободными руки, положил сверху автомат – стволом на палатку.

Рамазанова колотила крупная дрожь, он не мог даже разговаривать и пить – край фляги стучал по его зубам, и спирт лился по подбородку и шее.

– Полезайте в спальник, – сказал я ему.

Он отрицательно покачал головой.

– Н-нннет… А в-вввы?

– Я не замерз. И вообще не намерен спать.

Адвокат не стал со мной спорить. Вдвоем мы все равно не влезли бы в один спальный мешок. Он влез в палатку, долго кряхтел там, пытаясь окоченевшими пальцами раскрыть замок-«молнию». Валери стояла рядом со мной. Я обнял ее, но картавый тотчас крикнул:

– Э, динозавр! Давай-ка обойдемся без любовных сцен. Топай в свою палатку, и чтобы до утра не было ни шороху!.. Мадам, а вас попрошу сюда, – и он указал автоматным стволом на спальник, лежащий у его ног на самом краю обрыва.

Не в силах спорить и демонстрировать характер, Валери подошла к обрыву, взяла мешок и стала надевать его на себя, потом легла, стараясь сместиться подальше от пропасти, но картавый ногами сдвинул ее на прежнее место, не сводя с меня глаз.

– Надеюсь, ты понимаешь, что будет с твоей бабой, динозавр, если вдруг начнешь хулиганить? Минимум двадцать секунд свободного падения я ей гарантирую. А потому настоятельно рекомендую влезть в палатку, закрыть «молнию» и не пытаться ее раскрыть до тех пор, пока я не скажу.

Я подошел к Валери, не обращая внимания на то, что картавый держал меня на прицеле, склонился над ней.

– Ты согрелась?

Она кивнула. Я застегнул «молнию» до упора, так, что открытыми остались лишь глаза.

Я закрыл за собой палатку, зажег свечу, чтобы хоть эта капля огня немного прогрела воздух. Адвокат не спал, скрючившись в спальнике, его все еще колотила дрожь. Я размотал повязку на его предплечье, насквозь пропитанную кровью, отвязал веревку, снял с него куртку. Адвокат скрипел зубами, сдерживая стон. При тусклом свете я не мог хорошо разглядеть рану.

– Рука не онемела? – спросил я.

Адвокат отрицательно покачал головой:

– Холодно…

Я оторвал внутренний карман со стенки палатки. Треск рвущейся материи картавый не мог не услышать.

– Последнее предупреждение, – сказал он и клацнул затвором.

Я перевязал этим куском материи рану и помог адвокату попасть рукой в рукав куртки.

– Спасибо.

Потом он сидел, скрестив ноги по-турецки, и курил трубку, наполняя стылую утробу палатки ароматным дымком. Я смотрел на его лицо, еще недавно такое холеное и самоуверенное. Передо мной сидел смертельно уставший от жизни и разочаровавшийся в ней немолодой человек.

– О чем вы думаете? – тихо спросил я его.

– О своей уютной комнатушке в центре Еревана, – ответил он. – Знаете, какие кулинарные запахи атаковали меня по вечерам! Три семьи, а точнее, две тетки и я, в одном коридоре, на одной кухне. К соседкам едва ли не каждый вечер приходили подруги и родственники. Сначала варят кофе. Поджаривают на сковородке зерно до дымка и мелют горячим в ручной кофемолке.