|
Жребию тянули… ну и съели. А на следующий день их корабль и подобрал‑то… знатное дело было. Прокурор смерти требовал, а народ весь изошелся, обсуждаючи, могли они еще потерпеть аль нет… и все ж разумеют, что, когда б знали, что тот корабель на шлюпку их наткнется, то и ждали бы, и день, и два, и три… неизвестность — она страшней всего. Да, найдутся такие, которые тебя осудят. И такие, которые оправдают. Но жизни спокойное точно не дадут.
Гавриил коротко кивнул. — Вот потому и молчи. Это твоя… беда… и сколько волкодлаков ты… — Двенадцать… тринадцать, — поправился Гавриил, краснея. — Уже тринадцать… — Тринадцать… это много. Это ты, сынок… — Евстафий Елисеевич смолк, потому как глупость едва не сказал. А сие опять же, бывает. Быть может, права Дануточка в том, что надобно ему, познаньскому воеводе, манерам учиться и всяческому обхождению… не для балов, но для таких вот бесед. — Ты многих спас. И многих еще спасешь. Я так думаю. Евстафий Елисеевич потер бок, который ныл. Ищут ли? Или пока не было обходу? Он‑то о девятой године обыкновенно, а до того подъем и завтрак… — Тех, что погибли, ты не вернешь. И я так думаю, что не забудешь. И от вины своей не избавишься, хоть бы тебе сто жрецов этот грех отпускать стали бы. Но пока сам себе не отпустишь, грешным ходить станешь. — Вы меня… не… Тайной канцелярии… — Обойдется канцелярия, — отмахнулся Евстафий Елисеевич. — Полиции, небось, тоже люди нужны… а ты человек, Гаврюша. — Уверены? — Уверен. Совесть у тебя имеется, а значит, человек… кем бы ты там ни родился. Иди ужо, а то умаял… нет, погодь. Сейчас дежурному велю, чтоб довезли… а то не гоже в этаком виде по улицам ходить, народ честной смущать… и с отчетом, смотри у меня, не затягивай!
Глава 30. Где почти все подходит к логическому завершению
Ярилась буря. Грохотала. Крутила призрачными руками ветви древних деревьев, ломала, крошила. Падала на крыши старых домов, и те, не в силах управиться с тяжестью, стонали… Рассыпались прахом доски. И призрачные мары, выбравшиеся из болот, кружились в танце, спешили напоить полупрозрачные тела свои ведьмаковскою горькою силой. Плакали. Звали. Зигфрид слышал их. — Иди к нам, мальчик… к нам иди… потанцуй. Разве не хороши мы? Хороши. Воплощенная мечта. Воплощать чужие мечты мары умели изрядно, а заодно уж и чужие страхи. И Зигфрид стряхнул нежные руки с плеч. — Уходите, — сказал он, но ветер стер слова, — и я не причиню вам вреда. — Ложь, — ответила мара, вставая перед ним. Она откинула гриву белых волос. И стала вдруг выше. Тоньше. Изящней. — Ты рад мне, Зигфрид? — спросила она голосом Эмилии. Ее лицо. Безмерной нежности овал, кажется, так он, ослепленный любовью, писал в ее альбоме, силясь походить на всех ее ухажеров разом. У нее тогда было много ухажеров, и он не чаял, что она взглянет на нее… не чаял, а стихи писал. — Ты рад мне, — уверенней сказала мара. И улыбнулась. Ее улыбкой, в которой ему виделись и нежность, и загадка. — Но ты убил меня, скверный мальчишка… — Ты — не она, — Зигфрид стряхнул руку, которая больше не казалась прозрачной. Напротив, обыкновенная даже рука из плоти и крови. Нежная кожа… даже крохотная родинка меж пальцев есть. Неужели он, Зигфрид, так хорошо ее помнил? — Тогда кто я? — лукаво спросила она. |
