Воображение Евдокии живо представило и этакий подарок, отчего‑то в соломенной коробочке с бантом из органзы, и жениха, весьма оным подарком впечатленного.

— Вот и Николаус оценил… на Вотановой книге поклялся, что до гроба будет верным…

Оно и правда, небось, не рискнул клятву нарушить, потому как одно дело с костяным глазом жить, а другое — с достоинством…

— Вы, милочка, конечно, можете сказать, что сие несправедливо и бесчеловечно, — старушка спрятала лорнет в расшитую бисером и перьями сумочку. — Да только разве справедливо было мне про любовь врать? А если не врал, то…

Она пожала узенькими плечиками:

— Я свое защищала. Чужого мне не надобно, а своего не отдам…

Голуби согласно закурлыкали, своим они считали булку, от которой остались одни воспоминания, и птиц это весьма печалило.

— Так что, милочка, отбросьте сомнения… и ежели оно ваше, то стреляйте по ногам. Мужик с простреленной ногой далече не уйдет…

В магазине пахло корицей и ванилью.

Было спокойно.

Белели в полумраке унитазы и эльфийские шпиры, на постаментах возвышались массивные раковины ванн. Плескал прохладною водицей фонтанчик.

Молчали канарейки, щебетали продавщицы, Евдокию они заметили не сразу, увлеченные сплетнями и свежими ватрушками, вид которых заставил Евдокию вспомнить, что она голодна.

Со вчерашнего дня не ела.

— Ой, — сказал кто‑то, обернувшись. — А вы… тут?

— Тут, — мрачно ответила Евдокия, не зная, как быть дальше.

Отругать за безделье?

Или ватрушку попросить? Или не попросить, но пользуясь положением, изъять? В конце концов, обедать на рабочем месте…

— А булочки хотите? — шепотом поинтересовалась новенькая чернявая продавщица.

— Хочу.

— С чаем? — уточнила вторая, на всякий случай от новенькой отодвигаясь.

— С чаем…

Пускай.

Все одно сегодня день странный…

Кружку подали, и ватрушку в руку сунули, и усадили, правда не в кресло — кресла стояли исключительно для посетителей, из красного бархата, с позолотою обильной — но на унитаз, застеленный чистым покрывалом.

— Тихо сегодня? — поинтересовалась Евдокия, чтобы хоть как‑то нарушить воцарившуюся тишину.

— Тихо… — хором вздохнули продавщицы.

Ватрушка была удивительно сладкой, травяной чай — ароматным. И с каждым глотком его становилось легче. Исчезала непонятная тяжесть, и желание немедля вернуться домой уходило, и мысли появлялись, этакие нехорошие мысли про ведьмаков и проклятия.

Головную боль.

Грача.

Посестриц дорогих, которым было бы в радость, случись с Евдокией какое несчастье.

И верно задумалась она прекрепко, оттого и не услышала, как зазвенел колокольчик, возвещая о появлении клиента, и продавщицы, позабывши о ватрушках, поспешили к двери, дабы клиента оного встретить…

— Дуся! — сей бас заставил вздрогнуть и очнуться. — Дуся, ты тут!

— Тут, — согласилась Евдокия и поспешно слизала с пальца сахарную пудру.

— Дуся! Я счастливый тебя видеть!

— А я уж как рада… — она поднялась аккурат вовремя для того, чтобы уклониться от объятий.