– Роберт, спасибо тебе. В твоем лице все бедняки мира имеют мощного защитника. В самом деле мощного защитника. – Он подождал, пока все в комнате не начали аплодировать.

– Правильно, Пит, – раздался бас Танкерея.

– Правильно, правильно! – подхватил кто-то.

– Эта ночь грозит затянуться, – непочтительный шепоток Сибил Шеферд опасно разнесся по всей комнате.

– Спасибо. Спасибо вам всем. – Он услышал ее слова. И в его памяти мгновенно образовалась трещинка. Лучше бы показывали «Свет луны».

– Иногда здесь, в Голливуде, – Пит намеренно употребил это обобщающее название всей киноиндустрии, – мы теряемся в собственных мечтах и планах. Мы беспокоимся о собственных проблемах и своем весе, о своих провалах и наградах, и прекрасно, что это так. Это и заставляет земной шар вертеться, а наш великолепный бизнес процветать и, разумеется, делать нас богатыми. И это тоже прекрасно, потому что иногда, вот как сегодня, это позволяет нам совершать добрые, чудесные поступки. Некоторые из вас, присутствующих здесь, знают, что такое быть бедным. Это не та бедность и лишения, испытываемые несчастными детишками, которых мы сейчас видели, но все же. – Он помолчал, чтобы оживить прошлое в памяти присутствующих.

А в их головах тем временем жужжали калькуляторы, прикидывая, сколько они способны отстегнуть, и сможет ли кто-нибудь перекрыть вклад Ривкина, и как это будет выглядеть – великодушно или глупо – дать больше.

– Поэтому, пожалуйста, как сказал Роберт Фоли, «во имя детей», пусть каждый даст от своего сердца.

Элизабет Тейлор встала, и словно электричество пронизало комнату.

– Спасибо тебе, Пит. И спасибо вам, доктор Фоли. Вы меня тронули. Сегодня вечером вы так глубоко тронули меня, что побудили совершить то, о чем я, быть может, буду позже сожалеть. Но это не имеет значения. Имеют значение только дети. И я хочу отдать им вот это.

Комната затихла. Лиз Тейлор уважали во всем мире за ее мужество, достоинство и доброе сердце. Каждую каплю своей невероятной энергии и творческого дара она вкладывала в отчаянную борьбу со СПИДом.

Она прошла вперед и на ходу сняла с пальца громадное кольцо с бриллиантом размером с яйцо.

Комната постепенно наполнилась гулом.

Венди Старк не смогла сдержаться:

– Лиз, только не бриллиант Винстона.

– Нет, – ответила Элизабет Тейлор, – Ричарда Бартона. Он сам бы захотел, чтобы бриллиант достался детям.

Сидя возле бассейна отеля «Бель-Эйр», Ивэн Кестлер мрачно разглядывал имена в блокноте, лежащем перед ним. Ему следовало позвонить им всем за время своего пребывания в Лос-Анджелесе: крупнейшим коллекционерам – Арманду Хаммеру, Эли Броаду, Анненбергам, Аарону Спеллингу; политикам ранга Брэдли и Ваксмана, наиболее известным деятелям киноиндустрии вроде Гриффина, Вейнтрауба и Вассермана. Но сейчас его просто с души воротило от самой мысли о необходимых звонках. Он был измотан, издерган и находился на опасной грани маниакального помешательства. Парень с одержимыми глазами покинул его, даже не попрощавшись. Это не было дешевым уличным знакомством, и недаром оно так перевернуло ему душу. Билли Бингэм был художником, однако, познакомившись с Ивэном Кестлером, он не придал этому никакого значения. Это противоречило естественному порядку вещей и потому нарушило размеренный ход жизни Ивэна.

Дело было не только в физическом влечении. По какой-то непонятной самому Ивэну причине у него было непреодолимое желание уцепиться за хвост кометы Билли, магнетическая решимость погрузиться самому в устремления Билли, овладеть частью того смысла, которым, как казалось, он так исчерпывающе владел.