— Берсаба! — воскликнул мой брат Фенимор. — Ты пережила оспу. Ведь это просто чудо!

— Да, — согласилась я. — Чудо любви, я полагаю. Вы не представляете, что сделала для меня мама. Ей помогала Феб, дочь кузнеца, вы ее знаете. Отец проклял ее, и я привела ее в поместье. Она, видимо, считает себя моей рабой до самой смерти.

Бастиан ничего не сказал, но я чувствовала его волнение, и мое настроение поднялось. Именно с этого момента у меня опять появился вкус к жизни.

В Тристан Прайори царила традиционная атмосфера всеобщего праздника. Отец был очень рад своему возвращению и сильно переживал все случившееся с нами в его отсутствие. Когда мы вошли в дом, он усадил по одну сторону от себя маму, а по другую — меня. Он взял мою руку и не отпускал ее, и я ощущала, насколько он счастлив тем, что со мной все обошлось благополучно.

Необходимо было рассказать ему все в мельчайших подробностях. Мы достали письма от Анжелет. Он захотел узнать о моей поездке к повитухе и о том, как мать выхаживала меня. Он послал за Феб и поблагодарил ее за все, что она сделала, а она ответила, что ее работа — ничто по сравнению с моими подвигами и что она готова отдать за меня жизнь.

В ее глазах стояли слезы радости, а я чувствовала себя сторонним наблюдателем этой сцены: я все время помнила о присутствии Бастиана.

В этот вечер мы ужинали в большом холле, и все было так же, как в старое доброе время, потому что за столом вместе с нами сидели и слуги. Единственное, чего здесь не хватало, так это массивной серебряной солонки, которую сотню лет назад ставили в центре стола, отделяя таким образом членов семьи и их гостей от прислуги. Теперь солонка стояла в кухне как украшение и как память о былых временах. Отец сидел во главе стола, мать — рядом с ним, слева от матери Фенимор. Я сидела по правую руку от отца, а Бастиан — рядом со мною.

Все были рады, поскольку слуги любили моего отца и искренне считали, что лучшего хозяина нельзя и желать. Однажды я заметила Анжелет, что такое отношение слуг можно объяснить тем, что он подолгу отсутствует, а известно, что гораздо легче любить того, кто вдали, кто не мешает и не раздражает своим присутствием. Я помню, что она просто ужаснулась моим словам, и мы заспорили об отце, о наших слугах, о разнице в характерах — ее и моем.

— Ты слишком сентиментальна, Анжелет, — завершила я дискуссию, по обыкновению оставляя последнее слово за собой. — А я — реалистка.

Я всегда могла привести ее в замешательство своими словами, но теперь она была вне досягаемости. Именно ей выпала доля пережить увлекательные приключения; именно она удачно вышла замуж.

В общем, мы вовсю веселились, если не считать того, что отец время от времени выражал сожаление по поводу отсутствия моей сестры. Он предпочел бы, конечно, чтобы она жила в нескольких милях отсюда и могла бы сейчас приехать сюда вместе с мужем.

Я спросила Бастиана, как проходило для него это путешествие, и он ответил, что было много интересного, но он вовсе не уверен, что хотел бы испытать все это вновь.

Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Я хочу остаться здесь. Слишком многое меня здесь держит.

Я думала о том, заметил ли он безобразные оспины. Самые крупные были прикрыты волосами, и я была повернута к нему правой, здоровой щекой.

Он сказал:

— Подумать только, Берсаба! Ты была тяжело больна, а я ничего не знал. Ведь ты могла умереть.

— Можно считать чудом то, что я выздоровела.

Мать сказала, что ему, наверное, не терпится побыстрее отправиться домой, к семье, но он ответил, что будет счастлив, если ему разрешат погостить несколько дней здесь, в Тристан Прайори.

Она, конечно, с радостью согласилась выполнить его просьбу, сказав, что он может считать наш дом своим вторым домом.