Сентябрь почти прошел. Каждое утро я озабоченно смотрела на Феб, которая становилась все толще и толще, но дитя никак не давало о себе знать.

Джинни заявила:

— Ох уж эта Феб! Все-то сроки она перепутала. Похоже, папаша слегка повредил ей мозги.

Наступил последний день сентября, а роды так и не начались. Утро было мрачным, в воздухе висел плотный туман, и я вдруг сказала Анжелет:

— Мне кажется, что ребенок родится сегодня.

Должно быть, — согласилась она, — роды и так запаздывают недели на три. Феб забеспокоилась.

— Я чувствую, что со мной произойдет что-то ужасное, госпожа Берсаба, призналась она. — Как вам кажется, Господь не накажет меня за распутство?

— Нет, — резко ответила я. — Если он собирался наказывать людей за такие поступки, то ему следовало сотворить их по какому-то иному образу.

Феб испугалась. Я думаю, она решила, что на меня сию минуту обрушится гнев Господень и покарает за святотатство. Этого следовало ожидать, ведь она воспитывалась в семье Томаса Гаста.

Во второй половине дня пошел дождь. Большие тяжелые капли непрерывно били в окно. В четыре я заметила, что Феб выглядит нездоровой, и она призналась, что появились боли, поэтому я немедленно отправилась на конюшню и приказала одному из конюхов ехать к повитухе и немедленно доставить ее сюда. Она жила в небольшой деревушке в двух милях от нашего поместья.

Слуга выехал, а я вернулась к Феб. Заставив ее улечься в кровать, я встала у окна, ожидая прибытия повитухи.

Феб выглядела очень плохо, и я не знала, по какой причине: то ли от боли, то ли от страха, охватившего ее в самый ответственный момент. Семнадцать лет она выслушивала мрачное пророчества отца о возмездии, ожидающем нас за грехи, и не было ничего удивительного в том, что сейчас она ожидает самого худшего.

Я уговаривала Феб не бояться. Множество девушек бывали в таком же положении, и все завершилось удачно для них. Я была почти готова рассказать ей о собственном опыте, чтобы успокоить ее, но вовремя удержалась.

Когда во дворе раздался стук копыт, я стояла у окна и тут же бросилась к лестнице, решив, что конюх привез повитуху.

Конюх действительно вернулся, но один.

— Где же матушка Гэнтри? — спросила я.

— Она не может приехать, госпожа Берсаба.

— Как это не может? Ведь я специально послала тебя за ней!

— Я стучался в дверь, но никто мне не открыл. Тогда я закричал: «Тебя требуют в Тристан Прайори. Там рожает служанка».

— И что дальше?

— Она подошла к окну и покачала головой. Потом откинула занавеси и сказала: «Уезжай отсюда, а то пожалеешь». Ну, я и поехал, чтобы все вам рассказать, хозяйка.

— Ты дурак! — воскликнула я. — Она нам необходима. Как ты думаешь, я посылала бы тебя, если бы нам было наплевать, приедет она или нет? Седлай мою кобылу.

— Госпожа Берсаба…

— Седлай лошадь! — заорала я, и он, дрожа, повиновался.

— Госпожа Берсаба, — бормотал он, — уж лучше я еще раз…

Я прыгнула в седло и выехала за ворота. Дождь лил как из ведра. Я не была одета для верховой езды. Голова моя была непокрыта, и волосы прилипли к спине.

Я уже предвидела ореол славы, окружающей мой поступок. Это я спасла Феб от ее отца; это я спасла Карлотту от толпы фанатиков, хотя до этого сделала все, чтобы предать ее в их руки; и теперь я продолжала играть свою героическую роль. Я собиралась в последний момент доставить повитуху, которую дурень-конюх не смог уговорить приехать, поскольку она устала или была слишком ленива, чтобы трогаться с места ради какой-то служанки.