Здесь было светлее: в пролетах между этажами имелись окна, выходившие во дворик. Одно стекло в окне третьего этажа было выбито, из него тянуло прохладой и сыростью. Сбежав по ковровой дорожке, покрывающей лестницу, я оказался возле окна. Внизу лежало скрюченное тело, на котором рос кустарник зеленоватой гадости. Меня благополучно вытошнило на подоконник, и я продолжил путь.

Холл был пустынен, огромен, нем. Гулко ступая по кафельному полу, я направился к выходу. Я старался пересечь открытое пространство поскорее — неприятная формальность перед прыжком на свободу. Вонь была менее ощутима: заплесневевших трупов здесь не оказалось. Дойдя до места, я приостановился, сквозь мутное стекло полюбовался на скверик, зачем-то оглянулся и решительно толкнул дверь. Она не открылась. Она была неприступна, как Кремль, и сколько я ни тряс ее — не поддалась. Тогда я снял с ноги ботинок, закрылся рукой, размахнулся и шарахнул изо всех сил по стеклу. Не знаю, что я ожидал, наверное что угодно, кроме происшедшего. Стекло осталось целым. Куда там, оно даже не шелохнулось, не звякнуло. Ботинок отскочил, как от резины.

— Бесполезно, — раздался сдавленный голос.

Я вздрогнул. У меня случилась конвульсия. Наверное, так чувствуют себя в момент удара электрическим током. В голове зазвенело, даже сердцебиение на секунду забылось, дало сбой. Голос несся из того угла, где размещались шахматные столы. Их было три штуки — оригинальные большие столы, играть на которых приходилось стоя — фигурами сантиметров по двадцать в высоту. Я подкрался и под самым дальним обнаружил ночного дежурного. Он валялся в куче лакированных черно-белых деревяшек. Его почти не было видно, да я и не жаждал смотреть на эту падаль: судя по всему, плесень уже добралась до него.

— Почему? — опасливо спросил я. — Почему бесполезно?

— Ничего не выйдет, — глухо сказал он. — На первом и на втором этажах стекло не разбить. На третьем можно…

— Как же отсюда выбраться?! — вскрикнул я.

Он засмеялся, это было невыносимо.

— А никак, — сказал он, резко оборвав веселье. Меня вторично пронзил электрический разряд. В здешнем воздухе было слишком много электричества.

— Ваша дочь, — вдруг вспомнил я. — А где она?

Он помолчал, — очевидно, вникал в смысл вопроса.

— Там, — ответил непонятно. — Поглазейте, если хотите.

И я отошел.

Девочка нашлась в закутке, именуемом «Служебное помещение». Жалким, укутанным в одеяло комком плоти она забилась в щель между топчаном и каменной стеной. На ее сизом лице неподвижно стыло вечное дурашливое выражение, а некий шустрый паучок уже успел приспособить беспомощно повисшую ручонку в качестве балки своей паутины. От нее тоскливо веяло гнилью. Кошмар, кошмар, кошмар… Я бросил догоревшую спичку, задернул занавесь, после чего вернулся к шахматным столам. Я вернулся задать последний вопрос.

— Это что, везде такое?

Дежурный хрипло подышал.

— Да, — с трудом произнес он. — В номерах, в городе, в стране. Я тут послушал «Маяк»… пока радио еще работало… Удивительно, что вы держитесь.

Я! — обожгла меня мысль. — А как же я! С трепетом поднес руки к глазам. Я не был исключением. С ужасом я увидел, что они покрыты светлыми пятнами и тут же ощутил (раньше было не до того), что тело мое распирает изнутри непонятная ноющая боль, буквально все кости ломит, а сам я — грузный, немощный, дряблый.

— Да что же это? — шепнул я, холодея. — Опять мор? Вирус какой-нибудь…

Дежурный услышал.