– Да, милорд, – ответила та, склоняя голову. Но Джеймс понял, что Кокинзы недовольны.

Когда они вернулись в гостиную, Мэдлин рассмеялась.

– Ах, Джеймс, – сказала она, – это было замечательно. Вы видели их лица? И вы держались так сурово! Наверное, сам герцог Веллингтон дрогнул бы перед вами.

Джеймс стоял лицом к камину и усмехался. Он еле сдерживал смех. Но и вспомнить ему было о чем. О том, как болели ноги, о скуке. О многочисленных наказаниях, если он или Алекс пошевелятся за эти полчаса либо зевнут; о часах, когда они стояли на коленях в классной комнате, читая Библию и пропуская трапезы.

Много лет тому назад он отверг отцовского Бога. И только после пребывания среди безлюдных просторов Канады он стал задаваться вопросом, существует ли Бог вообще. И если он существует, то должен быть совершенно не похож на отцовского Бога. Ему не нужен был отцовский Бог, даже если бы он существовал. Он боролся бы с таким Богом до самой смерти.

Когда он отвернулся от камина, было уже поздно присоединяться к смеху Мэдлин. То, что он сказал, удивило и ее; и его самого.

– Я буду проводить это время – и утром, и вечером – в личных размышлениях, – сказал он. То не было шуткой. Ему было любопытно самому прочесть Библию. Является ли библейский Бог действительно Богом гнева? Воспоминания подсказывали, что это, возможно, не так, хотя вырос он именно с таким давящим впечатлением. – Вы же, Мэдлин, можете проводить это время, как вам угодно.

Смех замер у нее на устах. Она словно бы не знала, что ему ответить. А он был смущен своими словами. Он стоял и сурово смотрел на нее, стиснув руки за спиной, до тех пор, пока она, вспыхнув, не подошла к фортепьяно, за которым и провела последующий час.

Кажется, он совершенно не в состоянии разговаривать с ней. И чем больше он велел себе расслабиться и сказать ей то, что ему хочется ей сказать, тем менее возможным представлялось ему держаться с ней хоть сколько-нибудь естественно.

Даже еще до случая с молитвами у него была возможность установить с ней более нежные отношения. Когда они вышли к обеду, он усадил ее в конце длинного стола, а сам уселся напротив.

– Разве необходимо, – спросила она, едва заметно улыбаясь, – сидеть так далеко друг от друга, Джеймс?

Ему и в голову не пришло размышлять над этим. Они просто сели так, как всегда сидели его мать и отец.

– Кокинз, – сказал он, – поставьте, пожалуйста, прибор ее милости справа от меня. И делайте так всегда.

Когда она села на новое место, весело улыбаясь ему, он посмотрел на нее и спросил:

– Вам здесь удобнее?

Он не совсем понял, почему ее улыбка тут же исчезла, а в глазах появилась враждебность.

– Благодарю, здесь отлично, – откликнулась она; голос ее звучал холодно, спина была прямой, и она сидела, не касаясь ею спинки стула. – Мне сообщили, что вы потребуете от моей горничной носить эту отвратительную форму, в которую одеты все в доме, и стягивать волосы сзади тугим узлом, как это делают все служанки. Да будет вам известно, я этого не желаю. Я не стану терпеть такую мелочную тиранию.

– Господи, Мэдлин, – проговорил он, раздражаясь оттого, что она подумала, будто подобное указание может исходить от него, – неужели вы думаете, что меня заботит, как одета ваша горничная? Это просто смешно.

И они молча принялись за суп.

– Я полагаю, что домашняя прислуга, за исключением дворецкого и моего лакея, – это ваша сфера, – продолжал он, сознавая, что в этом доме подобные слова произведут полный переворот. Его мать никогда ни во что не вмешивалась. – Вы можете произвести любые перемены, какие вам заблагорассудится, Мэдлин.

С некоторым огорчением он прислушивался к собственному голосу – повелительному, небрежному, звучащему так, словно его не интересовало ничто, имеющее отношение к ее миру.