– Хорошо, – сказала она. – Смею вас уверить, перемены будут.

Основное блюдо они съели молча.

– Мне нравится моя спальня, – весело проговорила наконец молодая женщина. – Она светлая и просторная.

– Надеюсь, в таком случае вам понравится и моя тоже, – отозвался он, – поскольку спать вы будете именно там.

– Вот как? – На щеках ее проступил румянец, глаза засветились, и это вызвало в нем прилив желания.

Но Джеймс осознал, что это он сказал громко в присутствии дворецкого и двух лакеев, стоявших, подобно деревянным статуям, у буфета, и что выразило ее лицо. И вместо того чтобы просто улыбнуться ей или совершенно переменить тему, он все испортил окончательно.

Джеймс посмотрел ей прямо в глаза.

– Попробуйте лечь спать где-нибудь в другом месте, – заявил он, – и я приду и уведу вас силой.

Мэдлин отшатнулась, словно он ударил ее. И он понял, что слова его прозвучали не как шутка или вызов. Они прозвучали как угроза.

В последующие полторы недели после их прибытия в Данстейбл-Холл он научился проводить как можно больше времени без нее в течение дня и сводить все разговоры исключительно к домашним делам. И между ними установилось некое подобие мира. Мэдлин изучала, как ведется дом, и излагала свои пожелания миссис Кокинз. У горничной, которая принесла им завтрак на четвертый день, из-под чепца выглядывали локоны. Услышав похвалу Мэдлин, девушка вспыхнула и улыбнулась.

Мэдлин казалась не очень несчастной.

И если он оказался совершенно неспособным выказывать ей свою любовь словесно или выражением лица, он пытался возместить это по ночам. Она действовала на него как наркотик. Он пристрастился к этому наркотику задолго до их приезда в Данстейбл-Холл.

Но то была потребность не только в личном удовлетворении. В нем жила не менее сильная потребность любить ее, сделать так, чтобы ласки и для нее превратились в прекрасные и совершенные переживания. И его главное утешение, главная надежда в течение первых дней их семейной жизни заключались в том, что это ему в основном удавалось. Она почти так же, как и он, наслаждалась любовными играми и училась приумножать и свое наслаждение, и его.

Если бы только он мог прошептать ей что-нибудь! Но он не мог, поэтому и не стал размышлять об этом. В целом его семейная жизнь устраивалась значительно лучше, чем ему казалось в день свадьбы.

Хотя, конечно, оснований для радости не было. После того как они прожили дома неделю, она сообщила ему с вызывающим видом, что не забеременела.

– Ну что ж, – сказал он, скрывая разочарование, – кажется, вам не стоило выходить за меня, Мэдлин. Вы могли выскользнуть из этой сети и остаться свободной.

– Я вышла за вас не поэтому, – возразила она.

– Почему же?

– Не знаю, – ответила она, помолчав. – Возможно, из неосознанного желания быть наказанной.

Нет, особой гармонии в их браке не было. Только хрупкий мир.

Он много времени посвящал осмотру своего поместья; он ездил вместе с управляющим, расспрашивая его о том, как ведется хозяйство. Хотя он и жил дома до двадцати шести лет, отец никогда не разрешал ему помогать в делах имения. Его неосведомленность в этих вопросах была почти полная.

Постепенно он выяснил, что условия, в которых живут его работники, плата, которую они получают за свой труд, просто плачевны. У арендаторов накопилось множество жалоб, на которые никто не обращал внимания. Неотложных дел было очень много. Но первые недели он только смотрел и слушал, не делая никаких поспешных выводов и решений, которые со временем могли бы оказаться гибельными.

Он совсем забыл, что за пределами его владений существует целый мир. Во времена его отца другого мира как будто не существовало. С соседями почти не общались, поскольку все они рано или поздно признавались безбожниками.