— Что же нам делать, агай? — спросил парень из-за чувала.

Буранбай не торопился с ответом, заговорил неспешно, тщательно подбирая слова:

— Когда учился в Омске, то познакомился с некоторыми русскими просвещенными людьми. Сами понимаете, не по своей воле они приехали в далекую Сибирь. Под стражей привезли…

Слушатели понимали, что к чему, ведь после разгрома и пленения Пугачева не только великий Салават, но и многие их сподвижники-башкиры очутились в ссылке.

— Так вот, русские ссыльные открыли мне глаза: нечего надеяться на победу над угнетателями, пока не окрепнет дружба между русскими, башкирами, татарами, чувашами, ну, словом, всеми народами. В единении — сила!

— А Салават-батыр сейчас жив? — взволнованно спросил Кахым.

— Неизвестно… Тридцать лет прошло, срок серьезный. А вообще-то он молодым был, когда воевал с Пугачом против царицы Катерины, — вполне мог уцелеть и в ссылке.

Все собравшиеся помрачнели, завздыхали — Салавата чтили свято.

Скрипнула дверь, заглянул мальчишка, сказал с тревогой:

— Урядник идет!

Буранбай взял курай, приложил к губам, пробежал ловкими пальцами по круглым отверстиям, и в избе запела, затосковала щемящая душу мелодия «Урала», знакомая слушателям и незнакомая, ибо талант музыканта преобразил старинный напев в звучащую по-новому, более бурно, более трепетно, музыку.

— А теперь спою, — Буранбай отложил курай и завел в полный голос, звучно и проникновенно:

Тотчас унылые лица слушателей просветлели, вспыхнули в глазах задорные искорки, и они дружно подхватили:

В избу, как бы крадучись, вошел урядник, присел на нары, отдуваясь, вытирая ладонью усы и бороду.

Урядник хрипло покашлял, призывая к вниманию, и сказал укоризненно:

— Ваше благородие, господин есаул, не следовало бы распевать похвалу бунтовщикам!

— Песню сложили в народе, господин урядник, тридцать лет назад. Какой же от нее теперь вред?

— Ну не скажите, этих атаманов не забыли, а молодые даже к ним привержены, особенно к Салавату!

Не ответив, Буранбай провел ладонями по усам и бороде, зашептал благодарственную молитву:

— Аллаху акбар! Слава Всевышнему!.. Да дарует Аллах народу мир и счастье! — А затем добавил деловым тоном: — Начальник кантона Бурангул-агай гонца прислал, — вызывают меня в Оренбург, к генерал-губернатору.

Услышав «генерал-губернатору», урядник раболепно вытянулся, буркнул с почтеньем:

— Счастливого пути, господин есаул! Засвидетельствуйте мое почтение нашему кантональному начальнику господину Бурангулу!

И парни, и мужчины в годах высказывали искреннее сожаление, что их любимый сладкоголосый соловей уезжает.

— Рахмат, друзья, спасибо! — сказал Буранбай, прощаясь со всеми за руку. — Служба есть служба…

«Значит, к нам не заедет», — расстроился Кахым, но все же подошел к коновязи, где Буранбай отвязывал уздечку.

— Ну, счастливо оставаться!

— Агай, отец меня прислал, чтоб пригласить в гости.

— Пусть простит меня Ильмурза-агай, но я — человек подневольный.

— А если на часок?

— Не могу. Хуш! Прощай!

— Скорее возвращайтесь к нам, агай!

— Постараюсь.

«Скорее бы мне подрасти и стать похожим на Буранбай-агая! — мечтал Кахым. — Какой же он счастливый — и певец, и кураист, и сэсэн, и есаул. И образованный вдобавок! Счастливый!»

4

Сам же Буранбай счастливым себя вряд ли считал.