— Ты предлагаешь мне самый легкий выход из положения?

— В твоих же собственных интересах…

— Нет, Эд, — сказал Генри. — Мне нельзя сейчас выйти из игры.

Снова наступило молчание, нарушаемое лишь шумом, доносившимся с улицы.

— Ну что же, если хочешь убить себя — продолжай. — Бард спокойно отошел от кушетки, разбил стеклянную ампулу и принялся наполнять маленький шприц. — А пока я введу тебе это болеутоляющее. Затем ты поедешь прямо домой и ляжешь в постель.

Бард сделал укол, Генри встал и начал одеваться. Мрачное предсказание Барда не очень расстроило его — мысли были заняты совсем другим, и кроме того, он всегда считал, что Эд — человек слишком уж осторожный. Но ему вовсе не хотелось, чтобы доктор подумал, будто он пренебрегает его советами.

— Я постараюсь работать поменьше, — сказал он, — через неделю-другую. — Потом каким-то странным тоном добавил: — А может быть, и раньше.

— Очень было бы хорошо. — Бард слегка приподнял брови. — Пациент ты плохой, но малый, в общем, славный. Загляни ко мне завтра: я начну делать тебе уколы дикумарола. А если почувствуешь себя плохо, — он протянул Пейджу коробочку с обернутыми в вату ампулами, — раздави одну из них и понюхай.

Он вызвал по телефону такси, усадил Генри в машину и велел шоферу ехать на Хенли-драйв. Пейдж подождал, пока машина свернула на Виктория-стрит в направлении его дома, но когда они миновали светофор на перекрестке у Парк-стрит, попросил шофера повернуть направо и везти его в редакцию. Он чувствовал себя вполне прилично, даже лучше, чем все последние недели. Голова стала ясная, боль в руке прошла, он больше не задыхался и, должно быть после укола, который сделал ему Бард, преисполнился удивительного спокойствия, а мозг его заработал четче. Казалось, положение «Северного света» было таково, что хуже некуда: газета находится накануне краха — со всех сторон наседают кредиторы, на фонды наложен арест, жалованье не выплачивается, бумагу можно добыть только за наличные деньги, представитель профсоюза ставит ультиматум: «Продавайте предприятие или платите», а теперь еще и типографию закрыли. Но Генри не намерен ехать домой, никоим образом. Он посмотрел на часы — еще нет пяти. Времени впереди больше чем достаточно.

Он расплатился с шофером и спокойно, без всякого напряжения поднялся по лестнице. За его столом сидел Мейтлэнд и, погрузившись в мрачные думы, рассеянно чертил что-то в блокноте. Увидев Генри, он вздрогнул.

— Что случилось? — В глазах его промелькнули удивление и тревога. — Зачем вы вернулись?

— Выпускать газету.

Некрасивое красное лицо Малкольма стало белым как мел. Он решил, что Пейдж сошел с ума. С грохотом отодвинув кресло, он подошел к Генри.

— Послушайте, Генри. У вас был тяжелый день. Вам надо отдохнуть.

— Не сейчас, — сказал Генри.

Мейтлэнд еще больше перепугался. С нескрываемым беспокойством он воскликнул:

— Но послушайте! Вы же знаете, что машины стоят. Мы не можем напечатать ни строчки.

— Это ничего не значит. Да не смотрите вы на меня так, ради бога! Неужели вы не знаете, что за сто восемьдесят восемь лет не было такого дня, когда бы «Северный свет» не поступил в продажу! Даже во время наполеоновских войн, и то Джеймс Пейдж умудрялся выпускать крошечные бюллетенчики на олеографе.