— Ты по-прежнему любишь меня, Дэвид?

— Ты же знаешь, что люблю.

Она тесно прижалась к нему.

— Но я этого больше не чувствую.

Он понял, чего она хочет: он чувствовал, как бьется ее сердце, точно птица в клетке: его тоже тянуло к ней, но он решил не уступать и терпеливо сказал:

— Я ведь уже много раз объяснял тебе, Кора. Мне необходимо всемерно укреплять волю. К тому же, так мы лишь больше будем любить друг друга.

— Но это же неправильно. И вредно для нас обоих.

— Нет, нет, это только возвысит и сохранит нашу любовь.

— Я не понимаю тебя… мне это так нужно… особенно сегодня.

— Постарайся справиться с собой, Кора, дорогая… Нас должно связывать не только тело. Надо уметь пренебречь физическим желанием и возвыситься до духовного единения.

— Просто я не нужна тебе, — чуть ли не с горечью заметила Кора, — больше не нужна.

— Да нет же, все и дело-то в том, что нужна. Помнишь, как на днях я отказался от твоих пончиков? А мне так их хотелось.

Она долго молчала, потом тихонько отодвинулась к самому краю постели. Через некоторое время совсем уже другим тоном она сказала:

— Помнишь, ты мне как-то говорил, что тебе вроде бы надоела твоя книга… и я подумала, не съездить ли нам куда-нибудь. Перемена места пошла бы на пользу нам обоим.

От неожиданности он не сразу нашелся что ответить.

— Мне казалось, тебе нравится Слидон.

— О, конечно. Но неплохо было бы побывать и в других местах.

— А куда бы ты хотела поехать?

— Да куда угодно. Ты все обещал, что когда-нибудь покажешь мне Францию. Вот мне и захотелось в тихую французскую деревушку…

Хотя тревога его все возрастала, взволнованные нотки в ее голосе тронули его, равно как простота и бесхитростность ее поведения. Он со страхом понял, что встреча с Наем не на шутку испугала ее, раз ей даже захотелось бежать отсюда.

Он едва ли сознавал, что ответил ей, во всяком случае нечто весьма неопределенное. Она не стала настаивать и через некоторое время забылась тревожным сном. Прислушиваясь в темноте к ее дыханию, он пытался отыскать причину ее тревоги и изводил себя, придумывая всякие ужасы. Она, безусловно, знала Ная еще прежде, чем они встретились. Но как близко? Был ли он ее хозяином, коллегой или другом? Мучительная боль пронзила Дэвида. Меньше всего ему хотелось, чтобы Кора была знакома с Наем. Дэвид с первого взгляда почувствовал к нему антипатию — и не только из-за той кампании, которую Най вел против «Северного света», но и из-за каких-то его личных качеств. От этих мыслей у Дэвида точно тисками сжало голову. Он хорошо знал, чем это грозит, и попытался не думать о неприятных вещах, как его учили в больнице. Но мирные безразличные образы не задерживались на экране его воображения, и он лежал неподвижно, весь напрягшись, снедаемый сомнениями, подозрением, ревностью и больше всего — страхом за себя, непрестанно возвращающимся страхом, для борьбы с которым он старался закалить волю, доводя до крайности свое самоотречение; именно это самоотречение, перемежаясь со вспышками экзальтации, и составляло цикл его психоза.

Года два назад он перенес болезнь, которую, мягко выражаясь, называют нервным потрясением.