Задумавшись, Всеволод перестал седлать коня. Осмомысл, стоя на крыльце, глядел на сына. Ему показалось, что юноша заколебался, а может быть, склонен раздумать, отложить свой отъезд. Сам не зная почему, Осмомысл боялся, чтобы так случилось. Он подошел к сыну, положил руку ему на плечо.

– Собираешься, Всеволод? – спросил он, твердо глядя ему в глаза. – Доброе дело задумал, сын!

Всеволод, как бы очнувшись от раздумья, торопливо стал затягивать подпругу.

– Да, пора уже. Туман рассеивается, – тихо ответил он. Осмомысл провел жесткой ладонью по гриве коня.

– Подожди, сын, не седлай пока. Сейчас подконюшие принесут другое седло, то, что у витязя выменял я когда-то на коня. Помнишь?

– Как же! Помню! – обрадованно воскликнул юноша.

– Вот этим и заседлаешь Вороного. И повод шелковый наказал я принести, и уздечку другую. И броню я приберег для тебя, и шелом, и копье, и меч, и щит червленый. Все приберег, ждал я этого дня. А сейчас, видишь, все пригодилось. Такому молодцу, как ты, следует настоящим витязем явиться перед княжьи очи. Чтоб показался ты всем: и силой своей, и конем, и броней.

Всеволод смущенно молчал, потупив взгляд, потом встряхнулся, как-то подобрался весь и вытянулся перед отцом.

– Да берегут вас, батько, светлые и добрые боги, – горячо промолвил он. – Простите, что я… что я таил от вас свои намерения и помыслы. Казалось мне, что не дадите вы согласия на мой отъезд в Чернигов, на то, чтоб стать мне витязем и в ратном деле показать себя…

Конюший окинул сына грустным взглядом и сразу отвел его:

– Передумал я, Всеволод. Дела наши сложились так, что нынче нельзя иначе, нужно соглашаться. Правду молвил ты тогда: ради света стоит идти на огонь. Идти, а не ждать. А я ждал. Двадцать лет ждал! Сначала потому, что ты мал еще, а потом… Наверное, забыл я к старости, что под лежачий камень вода не течет. И в том была моя ошибка. Теперь уж не исправить мне ее. Вот почему не буду я тебе перечить. Иди и добывай свое счастье. Помни только: врагов у тебя будет больше, чем думаешь, много витязей и знатных мужей зарятся на княжну. Но самый опасный враг твой – князь Черный. Покоришь его храбростью, славой своей, добудешь в кровавых сечах согласие на свадьбу – роднись с ним. Я тебе не помеха. А схитрит князь, обманет, не сдержит слова, не забудь тогда и оскорбленного им отца твоего. За все отомсти в честном единоборстве. А ты одолеешь князя. В том я уверен… Да помогут тебе боги. О том молиться я буду неусыпно…

Он крепко обнял сына.

XXVI. ТОГДА УХОДИ ПРОЧЬ!

Шли дни… Не стало уже покоя на земле Северянской. Переполнилась она тревогами и страхом. Словно тихо крадущийся ветер, разносились они по лесам. Слухи о набегах печенегов гнали людей из насиженных жилищ неудержимо, быстро. Давно не знала Северянщина такого гомона, ропота, гула и шума людского, таких затаенных тревожных, тяжких предчувствий. Не к добру, не к добру все идет! Не только вещие люди, простые поселяне и те знают, уж коли заговорила про лихо вся земля, не миновать его. А предчувствия беды всего вернее. Да и сбываются они чаще всего. Уж что другое, а нависшую беду всем сердцем чует человек.

Сначала разговоры шли о разбоях степняков, о запахе пожарищ, учуянном людьми средь ночи. Потом пошла молва, что разоряют северянские селения на Донце, что орды печенегов движутся из степи в глубь страны… Северяне сочувствовали горю братьев своих в Подонье и ждали, что предпримет князь, как защитит он свой народ от хищных печенегов.