Площадь бурлила. Сельские пахари – смерды убеждали в чем-то черных людей. Те уговаривали смердов. Иные кричали что-то мужам градским, пробивались к старейшинам, чтобы сказать им о своих бедах, требовали, чтобы вели речь с князем о защите всей земли Северянской, всего народа.

Но вот распахнулись ворота в высоких стенах детинца. Из них выехали три всадника. Градские жители узнали в них княжеских слуг. С возмущением оповестили они о том людей, собравшихся на площади.

– Глядите! – кричали они, указывая на всадников. – Князь сам не едет к нам, а посылает своих огнищан. Он хочет править вечем!

Смерды-поселяне, а с ними черные люди встретили княжеских посланцев такими криками возмущения, что те растерялись и, не посмев объявить народу приветствие князя, повернули коней в детинец. Это еще больше распалило северян. Они были при оружии, выступали не в одиночку, а сообща, чувствовали свою силу, Но и князь решил не отступать перед грозным шумом народного сборища. Дождавшись возвращения вестников, он спокойно и величественно двинулся на площадь, окруженный своей свитой, закованными в броню дружинниками. Казалось, он не слышит возмущенного гула, будто северяне смиренно выслушали его посланцев и ждут теперь, когда сам князь предстанет перед покорным вечем.

Одно только выдавало его неуверенность: слишком велика была сопровождавшая его дружина, очень уж воинственным казался выезд князя на Соборную площадь.

То ли страх перед закованной в броню дружиной, то ли напряженное ожидание того, что скажет князь, и всяк хотел его услышать, шум и гам постепенно стихли, откатились куда-то под самые стены. На площади все замерли, не сводя взора с князя и его дружины.

Когда он приблизился к молчаливо стоявшим стеной и сурово глядевшим на него градским мужам, а потом остановился, подняв над головой руку, кто-то из старейшин нарушил сторожкую тишину и резко оборвал князя на первом слове начатого им, узаконенного обычаем приветствия.

– Княже! – густым и сильным голосом проговорил старейшина, выехав на своем коне из тесной толпы вооруженных всадников. – Северяне хотят знать, почему ты не защищаешь их от чужеземцев? Почему оставил в беде, не выполняешь долга своего перед народом, перед землей Северянской?

Черный молча смотрел на старейшину, думая, как достойней ему ответить. Но вече воспользовалось минутным молчанием и дало волю своему гневу и возмущению.

– Князь думает только о себе! – кричали северяне. – Один Чернигов хочет отстоять, а всю Северянщину бросить беззащитной! К горестям нашим он безучастен!

– Неправда! – крикнул кто-то из знатных мужей, перекрыв своим мощным басом ближайших крикунов. – Оборона Чернигова – это и есть оборона всей земли Северянской.

– Всей? – послышался звонкий молодой голос. – А Подонье? Зачем отделался князь посылкой кучки ополчения? Почему дружину не послал? Обещал ведь!

– Да потому, что селения дружинников тут под боком! – выкрикнул кто-то.

– Говори, княже! Ты сложил с нами договор, дал слово вечу пойти с дружиной на защиту северян в Подонье. Отчего же не пошел? Почему медлишь?

Это была спасительная мысль. Черный почувствовал, что надо за нее ухватиться, и поднял было руку, как знак того, что хочет говорить, но вече не стало слушать князя.