Но он видел, и его веки по‑прежнему открывались и закрывались. Облегчение разлилось по всему телу. Он кашлянул. Провод уже не обхватывал его шею и не врезался в лодыжки, привязанными остались только запястья. Теперь он сидел спиной к письменному столу. Хавьер наклонился вперед, пытаясь подавить смятение, поднимавшееся из груди к горлу. Он всхлипнул, силясь стряхнуть с себя гнет воспоминаний и рухнувших представлений. Можно ли оправиться от всего этого?

Послышался звук, похожий на шуршание колесиков по плиточному полу. Что‑то пронеслось мимо Хавьера, обдав его упругой воздушной волной. Молодой парень – Серхио – или Хулио? – проехал к дальней стене на офисном стуле.

– Проснулись? – спросил он и, оттолкнувшись от стены, подкатил к Хавьеру, у которого этот маневр вызвал прилив дурноты.

Хулио Менендес Чечауни откинулся на спинку и расслабился. Первое, что поразило Хавьера, была его удивительная, почти девичья, красота. Со своими длинными темными волосами, мягкими карими глазами, длинными ресницами, высокими скулами и чистой гладкой кожей он вполне мог сойти за рок‑кумира. Такие лица выхватывают из толпы объективы камер, но лишь на мгновение.

– Вот он, старший инспектор, – произнес молодой человек, очерчивая свой подбородок пальцем, – образ чистого зла.

– Еще не все? – спросил Фалькон. – Куда уж больше, Хулио?

– Я полагаю, проект нуждается… не в развязке, потому что я не верю в развязки, равно как и в завязки… он нуждается в обосновании.

– Проект?

– Насколько мне помнится, ваш отец как‑то заметил: «Писать красками никого теперь не заставишь», – сказал Хулио. – Разрисовщики холстов недалеко ушли от пещерных людей. Знаете, «Ceci n'est pas une pipe» , и тому подобное. Для искусства прогресс это все, не так ли? Мы не можем застыть на месте, нам постоянно надо показывать людям что‑то новое или представлять по‑новому старое. «Эквивалент VIII» Карла Андре, маринованные акулы и коровы Дэмиена Хирста. Завернутые в целлофан мертвецы с выставки Гюнтера фон Хагенса «Миры Тела». А теперь Хулио Менендес.

– И как же называется твой проект?

– Даже в этом есть своя новизна. Название все время преобразуется. Оно состоит из трех слов, которые можно перетасовывать, вставляя между ними нужные предлоги. Слова эти: Искусство, Настоящий, Убийство. Таким образом проект можно назвать: «Настоящее искусство убийства» или «Убийство настоящего искусства».

– Или так: «Искусство настоящего убийства», – вставил Фалькон.

– Я знал, что вы сразу въедете.

– И где же предполагается представлять этот проект?

– О, это уже зависит не от меня, – сказал Хулио. – Конечно же, он прогремит во всех средствах массовой информации. Вы ведь наслышаны о людях, посвятивших всю жизнь такой штуке, как литература. Ну, а это намного глобальнее. Думаю, посмертная слава мне обеспечена.

– Начни сначала, – попросил Фалькон, – я традиционалист.

– Как вам теперь известно, – начал Хулио, – Тарик Чечауни был моим дедом, а моя мать – его единственная дочь, которая вышла замуж за испанца из Сеуты. Творческий ген пропустил одно поколение и попал ко мне. Проучившись год здесь, в Институте изящных искусств, я с матерью поехал в Танжер навестить родичей. Там я захотел посмотреть на работы деда, но мне сказали, что все сгорело во время пожара, в котором погиб и он сам, за исключением нескольких книг и безделушек.